Последний бисквит – медовый, остывал на подоконнике. Я вымыла последний венчик, смахнула со стола липкую пудру, всё.
На часах половина седьмого, ноги гудели. С тяжёлым вздохом опустилась на табуретку, посидеть. Налила себе чаю, пять минут тишины.
Но зазвонил телефон, потом пришло сообщение. Когда освободилась, чай остыл. Посмотрела на желтоватую плёнку на поверхности и всё равно сделала глоток.
И тут в дверь позвонили настойчиво.
– Да иду я!
– Кто там?
– Марина, это мы! Открывай! – голос отца.
«Ох, ну что опять?». Посмотрела в глазок, отец с чемоданом, мать с узлом и пакетом.
– Ну, мы к вам, – отец, переступая порог, внёс с собой затхлый запах старой одежды, оглядел прихожую. – Что-то темновато у вас, лампочку помощнее надо. Чего стоишь, помогай, Людмила!
Сергей выглянул из комнаты, увидел тестя, удивлённо поднял брови, посмотрел на меня и медленно прикрыл за собой дверь.
Они вошли, как к себе. Чемодан с глухим стуком упал на чистый коврик, пахнуло нафталином. Мать, не разуваясь, прошла на кухню, отодвинула мою вазу с астрами на край стола и поставила в центр свой пакет. Протёрла стол носовым платком и начала вытаскивать.
– Вот, огурчики домашние, — взяла вилку из ящика, выловила скользкий огурец: На, съешь! Живой витамин! А не ваша химия.
Следом на стол пошла трёхлитровая банка варенья.
– Это для здоровья. А это, — достала пучок сушёного зверобоя, который тут же начал осыпаться на скатерть, — на ночь заваривать и дышать. Организм очищает, профессор по телевизору говорил.
Она посмотрела на меня, потом на приоткрывшуюся дверь, за которой стоял Сергей, и сказала:
– Привезла вам здоровья, а то сидите тут в своей пыли, сейчас вашим здоровьем займусь.
Я стояла, сжимая в руке чашку с давно остывшим чаем.
Уступи, ты же умная девочка. Мама просила терпеть, пока отец устроил ревизию и выбросил еду из моего холодильника
Я проснулась от духоты. Все форточки, которые я всегда оставляла на ночь, были закрыты. Воздух в спальне пах чем-то аптечным, пошла на кухню, потянулась к окну.
– Окно не открывай, – раздался из гостиной голос отца. Он уже сидел на диване, обложившись подушками. – Сквозняк, первый враг.
– Пап, душно же.
– Вот потому и хвораете! Организм надо в тепле держать!
Я промолчала, Сергей вошёл на кухню, посмотрел на меня, на закрытое окно. Взял свою чашку и молча вышел на балкон, распахнул там дверь и глубоко вдохнул холодный воздух.
Вечером я достала сковороду, чтобы пожарить котлеты, отец тут же появился на пороге.
– Опять жаришь? Марина, это очень вредно.
Он подошёл, взял из моих рук сковороду и убрал в шкаф.
– Ничего хорошего для организма от этого не будет! Вот, – он достал старую алюминиевую пароварку, – будем делать по-человечески.
Мать тут же засуетилась рядом.
– Доченька, ну послушай отца, он же переживает за вас, ночами не спит. Вот, я свеколку привезла, для улучшения самочувствия, а ты – котлеты…
Я с силой воткнула нож в луковицу, брызги полетели по столу. Заботится... А я где? Где мой глоток воздуха?.
На следующий день отец устроил ревизию в холодильнике.
– Это что? – достал пачку сосисок. – Это есть, нельзя! Выбросить!
Следом полетела баночка майонеза.
– Уксус и масло! Прямой путь к проблемам со здоровьем! Убрать!
Я стояла и молча смотрела на эту кучу вредных продуктов на столе. Щёки горели, будто меня отчитали, как маленькую.
Вечером, когда я мыла посуду после безвкусных паровых тефтелей, мать подошла сзади.
– Ты на отца-то не обижайся, дочка, он же боится за вас. Человек в возрасте, вот и кажется, что строгий.
– Мам, мне дышать нечем.
– Эх, молодость... Думаете только о себе, потерпи, ты же умная девочка, уступи.
Я сжала губку для посуды так, что с неё потекла вода. Молчала, что бы я ни сказала, я буду виновата.
Сквозняк! Крикнул отец и захлопнул окно, как 30 лет назад. Я молча кивнула, но утром положила перед ним и мамой ключ от их квартиры и график уборки
Прошло три дня вечности в закупоренной квартире. Главным звуком в доме стало шарканье отцовских войлочных тапок, не ходил, он патрулировал. Тапки оставлял где попало, посреди коридора у холодильника, каждый раз спотыкалась о них.
Утром он отчитывал Сергея:
– Спину ровно! Живот подтяни!
Сергей сначала отмахивался, потом просто бурчал: Опаздываю.
Вечера стали испытанием. Пульт от телевизора лежал рядом с отцом, щёлкал каналами в поисках политических шоу и тут же начинал их громко комментировать кашляя. Мать сидела рядом и вязала какой-то бесконечный серый шарф.
На второй вечер Сергей молча ушёл на балкон подышать воздухом, а на третий пришёл с работы, разулся и прошёл на кухню. Вернулся с нашим маленьким телевизором, поставил его на холодильник, сел за стол, открыл пакет с чипсами и включил футбол.
Из гостиной тут же донеслось:
– Сергей, что за балаган? Выключи!
Сергей не ответил, хрустнул чипсами и сделал звук громче, в дверях появилась мать.
– Серёженька, ну что ты? Уступи пожилому человеку…
– Я у себя дома, Людмила Ивановна.
Отец в гостиной сделал свой телевизор ещё громче. Из одной комнаты — громкие голоса политиков, из другой — шум стадиона. Голова гудела, я сидела и слушала сухой кашель отца, смотрела на непреклонную спину мужа на кухне, и впервые за эти дни мне стало чуточку легче дышать.
Ночью проснулась от духоты, в спальне пахло варёной капустой и чем-то аптечным. На цыпочках прокралась на кухню. Увидела в окне луну, и ноги сами понесли меня к форточке.
Дрожащими руками я повернула ручку, в квартиру ворвалась струйка холодного воздуха. Прижалась лбом к стеклу и стала жадно глотать его.
И вдруг вспомнила, мне лет семь, у меня температура в комнате жара, окна закрыты. Плачу, прошу маму открыть, но входит отец: «Хочешь, чтобы мы все тут слегли? Сквозняк!». Мама виновато плачет, а мне очень душно. Сейчас всё то же самое...
– Закрой немедленно!
Голос отца, он не спал.
Вздрогнула и поспешно захлопнула форточку. Стояла в темноте, смотрела на своё взволнованное отражение в тёмном стекле. И что-то внутри меня стало холодным, хватит. Это мой дом и мой воздух.
Родители за три дня превратили мою жизнь в кошмар: Они перебирали мои покупки, пока я не положила перед ними ключи от съёмной квартиры
Утром, когда я стояла в коридоре, он перехватил меня у двери. В руках, пара толстых колючих шерстяных носков.
– Куда в капроне? Ноябрь, ноги застудишь. На, надевай.
– Пап, я на машине, не замёрзну…
– Я сказал, надевай. — взял мою руку и вложил в неё колючий комок.
Он стоял и ждал, я, тридцатипятилетняя женщина, под его взглядом стянула сапоги и натянула поверх колготок эти колючие носки. Весь день на работе они тёрли и кололи ноги.
Вечером вернулась из магазина с тяжёлыми сумками. Он встретил меня в прихожей, молча взял пакеты, поставил на пол и начал вытаскивать продукты.
– Так… Пельмени, это есть, нельзя! Это что? Тортик? Сахар! Это очень вредно!
Мать тут же сказала жалобно:
– Ну зачем ты папу расстраиваешь, доченька? Могла бы и творожку взять.
Стояла в пальто и смотрела, как мои покупки, на которые я работала весь день, перебирают, как ненужные вещи.
В пятницу вечером мы с Сергеем шёпотом договорились: когда родители уснут, посмотрим фильм на ноутбуке, купила попкорн.
Дождались, пока у них погаснет свет, закрылись у себя. Я уже сыпала попкорн в миску, когда в дверь тихо постучали.
– Детки, вы не спите? У папы что-то самочувствие не очень… Серёжа, сходи, пожалуйста, за каплями.
Сергей посмотрел на меня, на экран ноутбука, попкорн, тяжело вздохнул.
– Марин, давай в другой раз, а? Сейчас схожу.
Он встал и пошёл одеваться.
Я молча смотрела ему в спину, потом закрыла крышку ноутбука.
Я за тебя всё решила! Отец ждал, что я сдамся. Но я купила ему билет на курорт Бабы Шуры, где нет ни чипсов, ни его любимого кофе
Утром я вышла на кухню, отец растирался жёстким полотенцем, фыркал.
– Вот так надо день начинать! А не с кофе вашего!
Посмотрела на него, потом на своё уставшее лицо в стекле шкафчика, и что-то внутри стало холодным. Забота... Значит, будет тебе забота.
Днём пошла к нашему доктору, сидела сорок минут в душном коридоре. Рядом пожилые женщины обсуждали самочувствие, рассаду и неблагодарных детей, мне стало не по себе. Нет, только не так.
Наконец, я попала к доктору.
– Анна Сергеевна, у меня отец кашляет, ему свежий деревенский воздух полезен?
– Конечно, проветривание, но без сквозняков.
– Спасибо.
Этого было достаточно.
Выйдя на улицу, я села на лавочку и набрала номер.
– Баб Шур, здравствуй... Да, это Марина... Родители мои что-то раскашлялись... Хочу их к тебе на месяцок отправить, воздухом подышать... Ты только дом протопи... Я за всё заплачу и за продукты, и тебе сверху, прямо сейчас переведу...
Вечером после ужина из паровой свёклы, я выключила телевизор, села на стул напротив отца.
– Пап, я подумала… ты так кашляешь. Сегодня у доктора была, сказала, тебе срочно нужен свежий, чистый воздух. Так что я договорилась, в деревне у Бабы Шуры – воздух, тишина. Месяцок отдохнёшь, здоровье поправишь.
Он замер, потом лицо его сильно покраснело.
– В деревне?! Ты за меня всё решила?! Да там же туалет на улице!
– Но там нет выхлопов, пап. Вода из колодца, картошка с грядки. Ты же сам говорил – здоровье дороже всего.
Мать ахнула и прижала руку к груди.
– Мы пожилые люди, а ты нас в глушь… Доченька, за что? Мы же тебе добра желаем…
– Мам, это для здоровья. Доктор сказала свежий воздух, первое дело.
Сергей, до этого молчавший, дождался паузы и спокойно сказал с кухни:
– Она права, вы же сами, Виктор Андреевич, говорили, что городской воздух – очень вреден. Марина просто нашла решение, спасибо ей надо сказать, я вот и сам уже кашлять начал. Надо ехать, здоровье поправлять.
Отец посмотрел на него, потом на меня, открыл рот, чтобы что-то возразить, но только выдохнул.
Мать плакала над старой фотографией, пытаясь разжалобить меня. Но отец сказал: Сырость разводишь, и я поняла: надо быстрее отправить их в деревню
Два дня в квартире стояла тишина, которую изредка нарушал то материнский вздох, то шарканье отцовских тапок. Никто не повышал голоса, просто молчали.
Мать начала представление с утра, достала из серванта прабабушкину икону, поставила на комод, свечку церковную зажгла. Сама рядом на табуретке сидит и шепчет, но так громко, чтобы я на кухне слышала: «Вразуми...Сердце каменное стало...».
Потом начинались звонки.
– Валюш, привет... Да вот, собираемся... Марина нас в деревню отправляет, воздухом дышать. Заботливая она у меня, ох, заботливая...
И после этого тяжёлый вздох, прямо в трубку.
Когда я проходила мимо, она хваталась за грудь:
– Ой... – тянулась к пузырьку с каплями. – Ты не обращай внимания, Мариночка, это я так... Возраст.
Отец вёл себя иначе, бродил по квартире, как ревизор. Постучит по батарее, хмыкнет, подойдёт к окну.
– Розетку так и не сделали...И кран в ванной... Всё течёт. Ну да, без хозяйской руки тут всё по швам пойдёт.
Перед самым уходом запёрся в ванной, вышел через полчаса.
– Всё, сделал.
Зашла следом, кран больше не капал. Теперь из него тоненькой струйкой текла вода прямо на эмаль, где уже проступала ржавчина.
Вечером не выдержала, зашла к ним в комнату. Мать сидела на полу и перебирала старые фотографии, в руках чёрно-белая карточка. Я, лет пять, с нелепым бантом, и по её щекам тихо ползли слёзы.
– Помнишь, на море ездили? Отец тогда премию получил, всё до копейки на билеты отдал. А ты ракушку нашла, бегала по пляжу, кричала... Хорошая же девочка была... Добрая...
На глаза навернулись слёзы, присела на краешек кровати. Ещё секунда, и я бы сказала: «Мам, оставайтесь».
Но тут в комнату заглянул отец, увидел нас, нахмурился.
– Ты чего расстроилась? Сырость тут разводишь, шла бы лучше, фикус полила, засохнет ведь без меня, ничего сама не можешь.
И всё, внутри будто что-то щёлкнуло. Молча встала и вышла, вернулась через минуту, в руках – стопка чистого постельного белья.
– Вот, возьмите с собой. Там на даче ночи холодные, сырые.
– Марина! – выдохнул отец.
– Я же забочусь, чтобы не замёрзли.
Поздно ночью мы с Сергеем вышли на балкон, стояли молча, смотрели на редкие огни в окнах напротив.
– Тяжело? – спросил он.
– А тебе?
Он вздохнул, его уставшее лицо осветил лунный свет.
– Мой-то... помню, придёт с завода, сядет на кухне и молчит, мы с матерью по струнке ходим, стараемся лишний раз не скрипнуть. Всю жизнь так, я себе слово дал, у меня в доме так не будет.
Он помолчал, опёрся на перила.
– Надоело так жить, Марин. Правильно ты всё делаешь, так надо.
Не смотрел на меня, но нащупал мою руку и крепко сжал. Его ладонь была шершавой и очень тёплой, этого было достаточно.
Сплавили стариков? Бросил отец на автовокзале. Но когда автобус ушёл, я распахнула все окна и впервые за неделю вдохнула полной грудью
Автовокзал. Дикторша в динамиках что-то бубнила про рейс на Егорьевск, но слов было не разобрать, просто гул.
Родители стояли у старого, обшарпанного «Икаруса» с картонкой «Воскресенское» под лобовым стеклом. Отец ковырял носком ботинка трещину в асфальте, мать смотрела в землю, крепко вцепившись в свой цветастый узелок, костяшки пальцев побелели. Глаза у неё были заплаканные, но смотрела она исподлобья, с таким видом, будто её ждёт суровый приговор, и она это точно знает.
– Ну что, сплавили стариков? – сказал отец. Говорил вроде тихо, но каждое слово было как плевок.
– Пап, ну что ты начинаешь? Там дача, воздух... Врач же сам говорил...
Я понимала, что это бесполезно.
Мать дёрнула плечом.
– Пойдём, отец, нечего тут стоять. Всё равно не поймут, у них жизнь другая, городская.
Она выпрямила спину, поджала губы и первой стала забираться по высоким ступенькам, отец поплёлся следом, так и не обернувшись.
Дома я первым делом кинулась к окнам, распахнула их настежь, всё до одного. В квартиру ворвался сырой воздух. Стояла и дышала до головокружения, потом принялась за уборку.
На тумбочке забытый пузырёк корвалола, под диваном стоптанные отцовские тапки, на кресле начатый матерью шарф. Не стала ничего выбрасывать, сложила всё в обычный пакет, завязала и засунула на антресоли. Стёрла с диванной подушки шелуху от семечек, вынесла их выцветшие подушки на балкон, проветриваться.
Сергей молча стоял в дверном проёме, смотрел, как я ношусь по комнатам, не мешал. Кажется, всё понимал без слов.
На кухне щёлкнула кнопка. Сергей включил свой маленький телевизор, забормотал комментатор что-то про футбол, но муж тут же убавил звук почти до нуля. Поймала его взгляд, смотрел на меня виновато, будто сделал что-то не то.
– Чайник поставить?
Я кивнула.
Пошла на кухню, ноги были тяжёлые, движения, как во сне. Достала чашки, насыпала заварку, всё на автомате, села за стол и уставилась в тёмное окно. Там отражалась наша кухня и я, женщина с незнакомым, жёстким лицом.
Сергей сел напротив, чайник закипел, но никто не встал его выключать. Он так и свистел тонко на одной ноте, заполняя собой всю квартиру.
– Может, выключить?
Я не ответила.
Тишина, которой я так хотела, навалилась и не отпускала.
Я добилась своего. В квартире было тихо, до звона в ушах.
Дорогие читатели, если вам понравился рассказ, подпишитесь на канал.