— Да сколько можно, Тамара! Я же просил, не ставь ты сюда свои банки! Тут общая кладовка, не твой личный погреб!
Николай Петрович стоял на полутемной лестничной клетке, с трудом удерживая в руках громоздкую коробку с инструментами. Его соседка, Тамара Игоревна, полная женщина в цветастом халате, подбоченившись, смотрела на него с воинственным видом.
— А куда мне их ставить, Николай? На голову себе? В квартире места нет, а огурчики сами себя не закатают. И вообще, что это ты командуешь? Твоя половина — левая, моя — правая. Я на твою территорию не лезу.
— Какая половина? Мы тридцать лет этой кладовкой вместе пользуемся! Всегда договаривались! Я вот хочу стеллаж старый на дачу отвезти, а к нему не подобраться из-за твоего огорода консервированного!
— Ну так и переставил бы аккуратно! Руки бы не отсохли! — фыркнула Тамара и, развернувшись, скрылась за своей дверью, оставив Николая Петровича наедине с коробкой и праведным гневом.
Он со вздохом опустил ношу на пол. Спорить с Тамарой — все равно что пытаться сдвинуть с места бетонный блок. Бесполезно и утомительно. Настроение, и без того неважное, испортилось окончательно. Он вернулся в свою двухкомнатную квартиру, пахнущую пылью и одиночеством. Здесь все напоминало об Анне, его покойной жене. Вот ее любимая фиалка на подоконнике, которую он упрямо продолжал поливать. Вот вышитая ею салфетка под вазой. А вот тишина. Оглушающая, звенящая тишина, поселившаяся в доме три года назад.
Раньше эту тишину нарушали звонки детей. Теперь и они стали редкостью. Николай Петрович прошел на кухню, посмотрел на настенный календарь. Среда. У Оленьки, дочки, сегодня должен быть выходной. А Андрей, сын, обещал заехать на прошлой неделе, да так и не появился. Мужчина взял старенький кнопочный телефон — подарок детей на семидесятилетие, с которым он до сих пор не мог свыкнуться, — и набрал номер сына.
Длинные, мучительные гудки. Наконец в трубке раздался торопливый голос Андрея:
— Да, пап, привет. Я немного занят, что-то срочное?
— Здравствуй, сынок. Да нет, не срочное... Просто узнать, как вы. Как внуки? Давно не звонил.
— Пап, все нормально. Замотался просто. Отчеты, совещания, Света приболела, детей в школу-из школы... Сама понимаешь, круговерть.
— Понимаю, конечно, — вздохнул Николай Петрович. — Я вот думаю, может, на дачу съездить? Там крыльцо подправить надо, яблони побелить. Помощь твоя нужна была бы. Вдвоем-то быстрее.
В трубке повисла короткая пауза.
— Пап, какая дача? У меня проект горит. Да и не ездит туда никто уже. Зачем тебе это? Продай ты ее, и дело с концом. Купишь себе машину или на юг съездишь.
Николай Петрович замер. Продать дачу? Место, где они с Аней посадили каждое деревце, где выросли Андрей и Оля, где по траве бегали босоногие внуки?
— Как это продать? — тихо спросил он. — Это же память...
— Пап, ну памятью сыт не будешь. Мы туда ездить не будем, у нас свои планы на выходные. Ольге тоже не до этого. А тебе одному там тяжело будет возиться. Ты пойми, мы уже взрослые. У нас свои семьи, свои заботы. Мы не можем каждые выходные к тебе мотаться. Тебе нужно учиться жить для себя.
«Жить для себя». Фраза прозвучала как приговор. А для кого он жил все эти годы? Для кого строил этот дом, сажал этот сад, зарабатывал деньги?
— Я просто… я просто хотел вас увидеть, — голос его дрогнул.
— Пап, ну не начинай. Мы же не в разных странах живем. Надо будет — созвонимся. Все, давай, мне бежать надо. Целую.
Короткие гудки. Николай Петрович опустил руку с телефоном. В ушах все еще звучали слова сына: «Жить для себя». Он сел на табурет, глядя в одну точку. Он почувствовал себя той самой коробкой с инструментами, которую он не мог донести до кладовки, — громоздкой, старой и никому не нужной.
Он набрал номер Оли. Может, хоть она…
— Абонент временно недоступен, — ответил безразличный женский голос.
Он попробовал еще раз. И еще. Тот же результат. Наверное, просто телефон выключила. Или уехала куда-то. Но горький комок в горле становился все больше.
Весь оставшийся день он бродил по квартире, не находя себе места. Включил телевизор — там кричали о политике. Выключил. Взял книгу — буквы расплывались перед глазами. Он подошел к серванту, достал тяжелый фотоальбом в бархатной обложке.
Вот они с Анечкой, совсем молодые, на демонстрации. Вот маленький Андрюшка на трехколесном велосипеде. А вот Оленька с огромными бантами идет в первый класс. Перевернул страницу. Дача. Шашлыки, смех, солнце. Андрей, уже подросток, пытается научить Олю играть в бадминтон. Аня, смеясь, накрывает на стол под старой яблоней. На всех фотографиях он был нужен. Он был центром этой маленькой вселенной. Глава семьи. А теперь…
Он попытался позвонить детям на следующий день. Андрей не взял трубку. Оля тоже. Он отправил сообщение: «У вас все в порядке? Я волнуюсь». Ответа не было.
В пятницу утром он снова позвонил сыну. На этот раз Андрей ответил. Раздраженно.
— Пап, что случилось? Ты чего названиваешь? Я на совещании.
— Я просто хотел узнать, почему вы не отвечаете. Я же волнуюсь.
— Да все у нас в порядке! — почти крикнул Андрей. — Просто нет времени на пустые разговоры! Пап, пойми, мы не можем отчитываться перед тобой за каждый свой шаг! Хватит нас контролировать! У нас своя жизнь!
— Я не контролирую… я люблю…
Но Андрей уже повесил трубку.
Николай Петрович сидел на диване, и ему казалось, что стены квартиры сжимаются, выдавливая из нее воздух. Контролирует. Любовь и заботу назвали контролем. Он посмотрел на телефон, лежавший на столе, как ядовитая змея. Он больше не хотел его брать. Он больше не будет звонить. Если он им не нужен, то зачем навязываться?
Он встал, подошел к шкафу, достал старую дорожную сумку. Решение пришло само собой. Он поедет на дачу. Один. Если уж ему суждено «жить для себя», то он будет жить там, где осталась часть его души.
Автобус, дребезжа, вез его мимо унылых городских пейзажей. Николай Петрович смотрел в окно, но не видел ничего. В голове эхом отдавались слова сына. Он чувствовал себя преданным. Неужели все, что он делал для них, ничего не значило? Неужели они так быстро забыли?
Дачный поселок встретил его тишиной и запахом прелой листвы. Его участок выглядел заброшенным. Трава по пояс, облупившаяся краска на крыльце, заросшие сорняками грядки. Сердце сжалось от тоски. Раньше, когда приезжали все вместе, работа кипела. Андрей чинил крышу, Оля с Аней пололи клумбы, он занимался садом. А потом все вместе пили чай на веранде, слушая стрекот кузнечиков.
Он вошел в дом. Холод, запах сырости и забытья. Он открыл окна, впуская свежий весенний воздух. Нужно было растопить печь, принести воды из колодца, навести порядок. Работа. Это то, что могло его спасти.
Он трудился до самого вечера, до ломоты в спине. Принес дров, растопил печь, которая долго кашляла дымом, прежде чем загудеть ровным пламенем. Наносил воды, вымыл полы. Дом оживал, наполнялся теплом. Уставший, он сел на старое кресло у окна, заварив себе крепкого чая в большой эмалированной кружке. На улице темнело. В окне соседнего дома зажегся свет. Николай Петрович вспомнил, что там года два назад поселилась новая соседка. Он ее почти не знал, видел пару раз мельком.
На следующее утро, выйдя на крыльцо, он увидел ее. Женщина примерно его возраста, в рабочей куртке и резиновых сапогах, что-то делала у забора, разделявшего их участки.
— Доброе утро, — сказал он, скорее по привычке, чем из вежливости.
Она выпрямилась, отряхнула руки в перчатках. У нее было простое, приятное лицо и ясные, немного уставшие глаза.
— И вам доброе, соседушка. А я уж думала, не приедете в этом году.
— Решил вот… делами заняться, — неопределенно ответил он.
— Меня Валентина зовут. А вас, кажется, Николай Петрович?
— Да, Николай Петрович. Очень приятно.
— И мне. — Она кивнула на покосившийся забор. — Вот, хотела у вас спросить. Забор-то наш совсем плох стал. Может, подправим вместе? А то мои козы к вам в огород за малиной ходят.
Николай Петрович посмотрел на забор. Действительно, несколько столбов подгнили и накренились.
— Надо бы, — согласился он. — У меня и столбики где-то были, и инструмент есть.
— Вот и славно! — обрадовалась Валентина. — А то я одна не справлюсь. Вы когда сможете?
— Да хоть сейчас, — неожиданно для самого себя сказал он. Ему хотелось чем-то занять руки и голову.
Они работали вместе несколько часов. Валентина оказалась на удивление проворной и деловитой. Она сноровисто подавала гвозди, придерживала доски, а в перерывах рассказывала о своих делах — о рассаде, о тех самых козах, о внучке, которая живет в городе и редко приезжает. Говорила просто, без жалоб, как о чем-то само собой разумеющемся.
— А ваши-то где? — спросила она, когда они присели отдохнуть на скамейку.
Николай Петрович помрачнел.
— В городе. Заняты.
Валентина бросила на него быстрый проницательный взгляд, но расспрашивать не стала.
— Это хорошо, когда у детей своя жизнь складывается, — сказала она как-то задумчиво. — Хуже, когда не складывается. Мой-то вон… — она махнула рукой. — С женой разошелся, приехал ко мне. Месяц на диване лежал, в потолок плевал. Еле выпроводила обратно, сказала: «Иди, сынок, свою жизнь строй, а не мою доживай».
Ее слова были созвучны тому, что сказал ему Андрей, но почему-то от нее они не прозвучали обидно. В них была какая-то житейская мудрость, а не холодное отстранение.
— Вы правы, — тихо сказал он. — Наверное, правы.
К вечеру забор стоял как новый. Валентина принесла из своего дома кастрюльку.
— Вот, соседушка, угощайтесь. Щи свежие, с крапивой. За работу.
Он хотел отказаться, но она так настойчиво и по-доброму заглядывала ему в глаза, что он не смог. Щи были невероятно вкусными, с запахом дымка и весны. Он ел и вдруг понял, что за последние дни это была его первая нормальная еда.
Они стали общаться чаще. То он помогал ей подрезать деревья, то она приносила ему парного молока от своей козы. Они разговаривали о простых вещах: о погоде, о ценах на рынке, о лучших сортах помидоров. Он узнал, что она всю жизнь проработала медсестрой в районной больнице, что мужа давно нет, а сын живет своей семьей и нечасто балует ее вниманием. Их истории были похожи, как две капли воды.
Николай Петрович перестал считать дни и ждать звонков. Его телефон лежал в сумке, выключенный. Он вставал с рассветом, шел в огород. Работа на земле успокаивала. Он чувствовал, как с каждым вырванным сорняком из души уходит горечь. Он подкрасил дом, починил крыльцо, разбил новые грядки. Дача преображалась, и вместе с ней преображался и он сам. Он похудел, посвежел, в глазах появился блеск.
Однажды вечером, когда они с Валентиной пили чай на ее веранде, она сказала:
— А вы ведь совсем другой стали, Николай Петрович. Когда приехали, были как туча. А сейчас… глаза горят.
— Воздух свежий, работа, — улыбнулся он. — Лекарство от всех хворей.
— Не только, — она покачала головой. — Человеку человек нужен. Хоть просто поговорить.
Он молчал. Она была права. Эти простые разговоры, эта незамысловатая помощь друг другу, это чувство, что он снова кому-то нужен, — вот что лечило его душу. Не детям, так соседке. Не для великих свершений, а просто — починить забор. И этого оказалось достаточно.
Прошло больше месяца. Как-то днем к его участку подъехала знакомая машина. Из нее вышел Андрей. Выглядел он уставшим и немного растерянным.
— Пап, привет, — сказал он, оглядывая преобразившийся участок. — А ты тут… развернулся.
— Привет, сынок, — спокойно ответил Николай Петрович, отряхивая руки от земли. — Какими судьбами?
— Да вот… ехал мимо, решил заехать. Ты телефон-то чего не включаешь? Мы волновались.
«Волновались», — с горькой усмешкой подумал Николай Петрович. Месяц не волновались, а тут вдруг вспомнили.
— Батарейка села, — просто ответил он. — А ты по делу или так?
Андрей явно не ожидал такого спокойного, почти безразличного тона. Он привык, что отец всегда рад ему, всегда суетится, расспрашивает.
— По делу, в общем. Машина барахлит, что-то со стартером, кажется. А до сервиса далеко. Я помню, у тебя в гараже инструменты всякие были, может, посмотрим?
— Посмотрим, — кивнул Николай Петрович. — Только попозже. Я Валентине обещал насос для полива наладить.
— Какой Валентине? — нахмурился Андрей.
В этот момент из-за дома вышла сама Валентина с лейкой в руках.
— Николаша, ты идешь? А то у меня уже рассада вся пожухла. Ой, здравствуйте, — смутилась она, увидев незнакомого мужчину.
— Это сын мой, Андрей, — представил Николай Петрович. — А это соседка моя, Валентина.
Андрей недоуменно смотрел то на отца, то на соседку. В его взгляде читалось что-то похожее на ревность. Его отец, который всегда был только их отцом, вдруг обрел какую-то свою, отдельную жизнь, в которой ему, Андрею, не было места.
— Я сейчас, Валя, — сказал Николай Петрович. — Пойдем, Андрей, показывай свою машину.
Он без суеты, со знанием дела осмотрел машину, покопался под капотом. Руки помнили старые навыки. Через полчаса машина завелась.
— Спасибо, пап, — смущенно пробормотал Андрей, вытирая руки ветошью. — Выручил. Ты это… ты насовсем сюда перебрался?
— Пока не знаю. Мне здесь хорошо.
— Мам, то есть… Оля звонила, спрашивала, куда ты пропал. Мы думали, может, случилось чего.
— Ничего не случилось. Просто живу для себя, как ты и советовал, — беззлобно ответил Николай Петрович.
Андрей вздрогнул, отвел глаза.
— Пап, ты извини, я тогда… наговорил сгоряча. Замотался, нервы…
— Бывает, — Николай Петрович не хотел продолжать этот разговор. Обида ушла, осталась лишь легкая грусть. — Ты поезжай, дела у тебя.
— Может, вернешься в город? — с надеждой спросил Андрей. — Мы на выходных заедем. Все вместе.
— Посмотрим, — снова уклонился от прямого ответа отец. — Не хочется пока. Работы много.
Андрей постоял еще немного, не зная, что сказать. Этот новый, спокойный и самодостаточный отец был ему непривычен и непонятен. Он уехал, а Николай Петрович вернулся к прерванному делу.
Вечером, когда он сидел на крыльце, зазвонил телефон, который он все-таки поставил на зарядку. На экране высветилось «Оленька». Он смотрел на экран, слушая мелодию, которую когда-то поставил на звонок дочери. Он не чувствовал ни радости, ни злости. Просто спокойствие.
Он не ответил. Не потому, что мстил или обижался. А потому, что в этот самый момент Валентина позвала его через забор:
— Николай Петрович, идите чай пить! Я пирог с яблоками испекла, с вашего урожая!
Он улыбнулся, положил телефон на перила и пошел к калитке. У него были свои планы на этот вечер. А дети… дети позвонят еще. Или не позвонят. Теперь это уже не имело такого решающего значения. Его жизнь больше не измерялась их звонками.