Наутро Иннокентий Иннокентьевич устроил в квартире настоящий переполох. Он заметил книжную полку и, словно ребёнок, с азартом стал перебирать медицинские тома, взлетая с одной ноги на другую, а его янтарные глаза блестели от любопытства и хитрости.
— Доктор… — сипло произнёс он, держа в руках анатомический атлас, — а вы мне позволите самому определить, кого спасать, а кого… нет?
Илья Евгеньевич вздохнул и сел в кресло, скрестив пальцы:
— Иннокентий Иннокентьевич, пока вы осваиваете человечность, я определяю рамки дозволенного. Но скоро… — он помолчал, — скоро вы поймёте, что быть человеком — вовсе не подарок.
Тем временем Гром уже раздражённо ходил по комнате, размахивая дубинкой:
— Доктор, я предупреждал! Если он на улицу выйдет с такими манерами… я его сам обратно в пернатого превращу!
Но Воронов, как назло, решил именно сегодня испытать границы дозволенного. Он подошёл к окну, высунул голову и каркнул на двор:
— Ха-ха! Вот так выглядит ваша Москва, человеческая и несовершенная!
В этот момент в дверь позвонила соседка: бабка с двухэтажным взглядом и сумкой, полной чая. Она в изумлении глядела на Иннокентия:
— Это кто у вас, мальчик? — спросила она, не веря глазам. — Он что, подросший ворон?
— В некотором роде, — спокойно пояснил Третьяков, — но с душой журналиста.
Бабка захохотала и едва не уронила сумку. Гром фыркнул, а Воронов тихо зашептал себе под нос:
— Птицы и люди — существа одного поля… только одни знают цену свободе, а другие — бюрократии.
И так, среди смеха, испуганных соседей и тихого шороха страниц, Москва начала привыкать к новому жителю с янтарными глазами. А доктор Третьяков снова понял, что в мире, где наука и абсурд переплелись, главное — терпение и скальпель в руках.