— Викуля, проходи, я ужин готовлю, — Анна Петровна отодвинула дверь шире, — Полиночка уже поела, делает уроки.
Я прошла в прихожую, сняла туфли. Пахло жареным луком и чем-то сладким — наверное, снова пирог. Свекровь любила печь.
— Спасибо, Анна Петровна, но я Полину заберу. Нам завтра рано вставать.
Она замерла у плиты, обернулась. Лицо вдруг стало жёстким.
— Какое рано? Суббота же. Оставь ребёнка, выспится как следует. Вы с Дмитрием сходите куда-нибудь, отдохните.
— Нам нужно поехать к моим родителям. Я предупреждала.
Свекровь поджала губы, повернулась к плите. Деревянной лопаткой резко перемешала что-то на сковороде.
— Опять к твоим родителям. Каждые выходные туда таскаешься. А ко мне дочку только по будням, когда тебе некогда.
Я сжала ручку сумки, промолчала. Это был не первый такой разговор.
С Дмитрием мы познакомились пять лет назад. Он работал водителем автобуса на моём маршруте — я ездила на работу в школу, где вела английский. Сначала просто здоровались, потом он стал придерживать двери, когда я выходила с тяжёлыми сумками тетрадей. Через полгода начали встречаться.
Анна Петровна сразу меня не приняла. На первой встрече оглядела с ног до головы, поджала губы.
— Учительница, значит. Ну-ну. А готовить умеешь?
Дмитрий тогда перевёл всё в шутку, но я запомнила этот взгляд. Оценивающий, холодный. Как будто я пришла наниматься на работу, а не знакомиться с матерью любимого человека.
Свадьбу сыграли через год. Скромную, человек на тридцать. Анна Петровна весь вечер сидела с каменным лицом, а когда я подошла поблагодарить за помощь с организацией, отмахнулась.
— Какая помощь? Всё сами сделали. Мне только счёт оплатить дали.
Жили мы отдельно — снимали однушку на окраине. Денег хватало впритык, но нам было хорошо. Дмитрий после смен приходил усталый, но всегда находил силы поговорить, помочь с ужином, посмеяться над чем-то. Мы строили планы: через пару лет ребёнок, потом ипотека, своё жильё.
Полина родилась в 2018 году. Роды были тяжёлые, я две недели лежала в больнице. Дмитрий приезжал каждый вечер, приносил фрукты, сидел рядом. А когда нас выписали, у подъезда нас встретила Анна Петровна с огромным пакетом детских вещей.
— Это всё Дмитрию покупала, когда он маленький был, — сказала она, — Пригодится.
Я поблагодарила. Тогда мне показалось, что отношения наладились.
Первые три месяца я была одна с ребёнком. Дмитрий работал по двенадцать часов, я не спала ночами. Полина плакала, я не понимала, что ей нужно. Однажды позвонила свекрови, попросила помочь.
Анна Петровна приехала через полчаса. Взяла Полину на руки, покачала, ребёнок сразу замолчал.
— Вот так надо держать. Ты её как мешок с картошкой таскаешь. Давай я покажу.
Она показывала два часа. Как пеленать, как кормить, как купать. Говорила быстро, жёстко, я записывала, кивала. Когда уходила, сказала:
— Если что — звони. Только я одна помогу, твои родители далеко, им не до вас.
Мои родители жили в пригороде, в часе езды. Папа работал на заводе, мама в библиотеке. Приезжали раз в неделю, помогали чем могли. Но Анна Петровна была рядом — через два квартала. И она это знала.
Постепенно её визиты стали чаще. Сначала раз в неделю, потом через день, потом каждый день. Приносила еду, проверяла, как я ухаживаю за Полиной, давала советы. Я благодарила, но внутри росло раздражение.
Однажды я попросила её не приходить без звонка.
— Анна Петровна, я понимаю, вы хотите помочь. Но мне нужно самой научиться. Давайте вы будете приезжать, когда я попрошу?
Она посмотрела на меня так, будто я её ударила.
— То есть я теперь чужая? Внучку свою видеть только по записи? Дмитрий об этом знает?
Дмитрий знал. Вечером мы поговорили. Он вздохнул, потёр переносицу.
— Вика, она правда хочет помочь. Просто у неё характер такой. Потерпи немного, она успокоится.
Но она не успокоилась.
Когда Полине исполнилось три года, я вышла на работу. Детский сад был далеко, водить ребёнка и успевать к первому уроку я не могла. Анна Петровна предложила забирать внучку после обеда.
— Я рядом живу. Заберу, покормлю, с уроками помогу. Ты вечером забёрёшь.
Я согласилась. Другого выхода не было.
Первый месяц всё шло хорошо. Полина приходила домой сытая, довольная, рассказывала про бабушку. Анна Петровна звонила каждый вечер, спрашивала, как дела, что в школе.
Потом началось.
— Викуля, я Полине купила форму для школы. На следующий год пойдёт, надо готовиться.
— Спасибо, но мы сами купим.
— Зачем тратиться? Я уже купила. Семь тысяч отдала, между прочим.
Я промолчала. Форма действительно была нужна, но я хотела выбрать сама.
Через неделю:
— Викуля, я Полину в кружок танцев записала. Два раза в неделю, рядом с моим домом. Удобно же.
— Анна Петровна, мы не обсуждали. Может, Полина не хочет танцевать?
— Хочет. Я спросила, она согласилась. Или ты против, чтобы ребёнок развивался?
Ещё через месяц:
— Викуля, я подумала. Может, Полина у меня поживёт? Ей удобнее, школа рядом, я за ней присмотрю. А вы с Дмитрием отдохнёте.
Тогда я поняла: это не помощь. Это захват.
Разговор с Дмитрием вышел тяжёлым. Он сидел на диване, смотрел в пол.
— Вика, она хочет как лучше.
— Как лучше для кого? Для Полины или для неё?
— Для всех. Ей одиноко. Мы с отцом развелись, когда мне было десять. Она одна меня растила. Полина — её единственная внучка.
— Дима, она пытается заменить мне мать. Нашей дочери. Она не спрашивает, она ставит перед фактом. Форма, кружки, теперь ещё хочет, чтобы ребёнок у неё жил!
Он поднял голову, посмотрел на меня усталыми глазами.
— Что ты предлагаешь? Запретить ей видеться с внучкой?
— Я предлагаю установить границы. Она приходит, когда мы просим. Решения про ребёнка принимаем мы, родители. Не она.
Дмитрий кивнул, но я видела: он не верил, что это сработает.
На следующий день я позвонила Анне Петровне, попросила встретиться. Мы сели на кухне, я заварила чай.
— Анна Петровна, я вам благодарна за помощь. Но мне нужно, чтобы решения про Полину мы с Дмитрием принимали сами. Если хотите что-то купить, записать куда-то — спрашивайте сначала. Договорились?
Она поставила чашку, выпрямилась.
— То есть я теперь чужая. Так и знала. Ты с самого начала хотела меня от внучки отдалить.
— Нет, я хочу, чтобы вы были бабушкой. Не второй матерью.
— А какая разница? Я забочусь о ребёнке, люблю её. Чем это плохо?
— Тем, что вы не даёте мне быть матерью. Каждое моё решение вы оспариваете. Каждый мой выбор критикуете.
Анна Петровна встала, взяла сумку.
— Понятно. Значит, я больше не нужна. Спасибо, что объяснила.
Она ушла, хлопнув дверью.
Три дня она не звонила. Полину я забирала сама из детского сада. Ребёнок спрашивал про бабушку, я отвечала: занята.
На четвёртый день Дмитрий пришёл с работы мрачный.
— Мама звонила. Плакала. Говорит, ты её выгнала из нашей жизни.
— Я попросила соблюдать границы.
— Для неё это одно и то же. Вика, она старая, одинокая. Неужели так сложно потерпеть?
— Сложно. Потому что она не хочет помогать. Она хочет контролировать.
Мы поссорились. Впервые за пять лет. Дмитрий ушёл ночевать к матери.
Вернулся через два дня. Молча лёг спать на диване. Утром сказал:
— Я поговорил с мамой. Она обещала спрашивать, прежде чем что-то решать. Давай попробуем ещё раз.
Я согласилась. Хотела верить.
Анна Петровна снова стала забирать Полину из детского сада. Звонила мне перед каждой покупкой, спрашивала разрешения. Держалась. Два месяца всё было спокойно.
А потом Полина пошла в первый класс.
Первого сентября Анна Петровна пришла с огромным букетом, фотографировала внучку, плакала от счастья. После линейки предложила отвести ребёнка домой.
— Я покормлю, она отдохнёт. Вы вечером заберёте.
Дмитрий кивнул раньше, чем я успела возразить.
Вечером, когда мы приехали, Полина сидела за столом и делала какие-то задания. Анна Петровна стояла рядом, объясняла.
— Что это? — спросила я.
— Прописи. Я купила. Надо руку готовить, а то в школе будут проблемы.
— Полина, собирайся. Поехали домой.
Дочка посмотрела на бабушку, потом на меня.
— Мам, а можно я доделаю? Бабушка сказала, это важно.
Тогда я поняла: граница стёрлась. Анна Петровна снова главная.
Следующие три месяца она забирала Полину из школы каждый день. Кормила, делала с ней уроки, гуляла. Я приезжала вечером уставшая, ребёнок уже был сонный. Времени поговорить не оставалось.
Однажды Полина сказала:
— Мам, а бабушка говорит, что ты меня мало любишь. Потому что всегда на работе.
У меня внутри всё оборвалось.
Вечером я позвонила Анне Петровне.
— Что вы сказали моей дочери?
— Правду. Ты работаешь с утра до вечера. Ребёнок один. Кто, кроме меня, о ней позаботится?
— Я её мать. И я сама решу, как о ней заботиться.
— Ты решишь. Конечно. Только ребёнка не спросишь. Ей со мной лучше.
— С завтрашнего дня я сама забираю Полину из школы.
Анна Петровна рассмеялась.
— И как ты это сделаешь? Уроки заканчиваются в два, ты до четырёх работаешь. Бросишь работу?
— Найду способ.
Я нашла. Договорилась с коллегой — она забирала Полину вместе со своей дочкой, они сидели в учительской, пока я не освобождалась. Неудобно, но другого выхода не было.
Анна Петровна звонила каждый день. Спрашивала, как дела, не нужна ли помощь. Голос был сладкий, но я слышала в нём холод.
Прошёл месяц. Однажды вечером я пришла домой, а Полина сидит на кухне и плачет. Дмитрий рядом, растерянный.
— Что случилось?
Дочка всхлипнула, вытерла нос рукавом.
— Бабушка сказала, что я её больше не люблю. Что ты меня настроила против неё.
Я присела рядом, обняла.
— Полин, ты любишь бабушку?
— Да.
— Тогда всё в порядке. Бабушка просто соскучилась. Мы к ней в субботу съездим, хорошо?
Ребёнок кивнул, успокоился.
В субботу поехали. Анна Петровна встретила нас с тортом, накрыла стол. Была ласковой, весёлой. Полина сияла.
Когда мы собирались уходить, свекровь обняла внучку, прошептала что-то на ухо. Полина кивнула.
В машине дочка спросила:
— Мам, а почему мы не можем жить вместе с бабушкой?
— Кто тебе это сказал?
— Бабушка. Она сказала, что ей грустно одной. И что мы могли бы переехать к ней.
Дмитрий резко затормозил на светофоре, обернулся.
— Полин, бабушка пошутила.
— Нет, она серьёзно. Она сказала, что у неё квартира большая, нам всем хватит.
Вечером я позвонила Анне Петровне. Трубку взяла не сразу.
— Анна Петровна, не втягивайте ребёнка в наши отношения.
— Какие отношения? Я просто сказала внучке, что скучаю.
— Вы предложили ей переехать к вам. Зная, что мы этого не хотим.
— А ты спросила, чего хочет Полина? Или тебе всё равно?
Я положила трубку.
На следующий день в школе меня вызвала завуч. Сказала, что звонила бабушка Полины, спрашивала, можно ли забирать девочку после уроков.
— Я объяснила, что только родители или те, кого они указали в заявлении. Она настаивала, говорила, что вы работаете, ей удобнее. Я отказала, но она была очень настойчива.
Я поблагодарила, написала новое заявление. Указала: забирать ребёнка может только я или Дмитрий. Больше никто.
Анна Петровна узнала через неделю. Приехала к нам вечером. Стояла в прихожей, глаза красные.
— Ты запретила мне видеться с внучкой?
— Я запретила забирать её из школы без моего разрешения.
— Это одно и то же! Ты меня от неё отрезаешь!
Дмитрий вышел из комнаты, встал между нами.
— Мама, хватит. Вика права. Ты переходишь границы.
Анна Петровна посмотрела на сына, потом на меня. В глазах была ненависть.
— Она тебя настроила. Против родной матери.
— Никто меня не настраивал. Я сам вижу, что происходит.
Свекровь развернулась, хлопнула дверью.
Месяц она не звонила. Полина спрашивала про бабушку, я говорила: занята. Дмитрий молчал, но я видела, как он переживает.
В ноябре Анна Петровна снова появилась. Позвонила, попросила прощения. Сказала, что всё поняла, больше не будет лезть в нашу жизнь.
Мы разрешили ей видеться с Полиной. По субботам. У нас дома. Под нашим присмотром.
Она приходила ровно в десять, сидела с внучкой два часа, уходила. Не критиковала, не советовала, не задавала лишних вопросов. Держала дистанцию.
Прошло полгода. Я начала расслабляться. Думала: наконец-то мир.
А потом был тот вечер. Пятница. Я приехала забирать Полину от Анны Петровны после продлёнки — договорились, что по пятницам бабушка может забрать внучку на пару часов.
Открыла дверь свекровь. Лицо натянутое, голос ледяной.
— Викуля, проходи, я ужин готовлю. Полиночка уже поела, делает уроки.
Я зашла, сняла туфли.
— Спасибо, Анна Петровна, но я Полину заберу. Нам завтра рано вставать.
— Какое рано? Суббота же. Оставь ребёнка, выспится как следует.
— Нам нужно поехать к моим родителям. Я предупреждала.
Она поджала губы, отвернулась.
Я прошла в комнату. Полина сидела за столом, писала в тетради. Рядом стояла раскрытая сумка — детская, розовая, незнакомая.
— Полин, собирайся. Поехали.
Дочка подняла голову, посмотрела виноватыми глазами.
— Мам, а можно я у бабушки останусь? Она сказала, мы завтра в зоопарк пойдём.
— Нет. Мы договорились ехать к дедушке с бабушкой.
— Но я уже вещи собрала, — она кивнула на сумку, — Бабуля сказала, что ты разрешишь.
Я почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Вышла на кухню. Анна Петровна стояла у плиты, спиной ко мне.
— Вы собрали ей сумку? Не спросив меня?
— Подумаешь. Ребёнок хочет с бабушкой остаться. Что тут страшного?
— Страшно то, что вы снова делаете вид, будто я не существую. Снова решаете за меня.
Она обернулась. Глаза холодные, жёсткие.
— Ты существуешь. Но ты плохая мать, Виктория. Работаешь с утра до вечера, ребёнка на чужих людей спихиваешь. Полине со мной лучше. Она сама это знает.
Я стояла молча. Внутри всё кипело, но я держала себя в руках.
— Полина, одевайся. Немедленно.
Дочка вышла из комнаты, глаза полные слёз. Оделась молча. Мы вышли.
В машине я включила музыку, чтобы не кричать. Полина сидела тихо, смотрела в окно.
Дома я позвонила Дмитрию. Он был на смене, ответил не сразу.
— Вика, что случилось?
Я рассказала. Он слушал молча.
— Я с ней поговорю.
— Не надо разговаривать. Надо решать. Дима, она не остановится. Никогда.
— Что ты предлагаешь?
— Я больше не отдам ей Полину. Ни по пятницам, ни по субботам. Пока она не поймёт, что я мать, а она бабушка.
Он молчал долго. Потом вздохнул.
— Хорошо. Как скажешь.
На следующий день он поехал к матери. Вернулся через три часа. Лицо усталое, постаревшее.
— Она не понимает. Говорит, что ты ревнуешь, что хочешь её от внучки отдалить. Я пытался объяснить, бесполезно.
— Тогда пусть знает: Полину она увидит, когда я решу. Не раньше.
Прошёл месяц. Анна Петровна звонила каждый день. Дмитрию, мне, даже в школу. Требовала, умоляла, угрожала.
Я не сдавалась.
Полина скучала по бабушке. Спрашивала, почему мы не ездим к ней. Я объясняла, как могла: бабушка болеет, бабушка занята, бабушка уехала.
Врать было тяжело. Но правду говорить ещё тяжелее.
В декабре Дмитрий пришёл с работы поздно. Сел напротив, посмотрел мне в глаза.
— Вика, мама в больнице. Давление скачет, сердце. Врачи говорят, стресс.
Я опустила взгляд.
— Мне её жаль. Правда. Но я не виновата.
— Я знаю. Но, может, стоит разрешить ей увидеться с Полиной? Хоть раз?
Я подумала. Кивнула.
— Раз в месяц. У нас дома. Два часа. Под моим контролем.
Анна Петровна согласилась. Приезжала в первое воскресенье каждого месяца. Сидела с Полиной, играла, разговаривала. Уходила ровно через два часа.
Не жаловалась, не упрекала. Просто была рядом. Как положено бабушке.
Прошло два года.
Полина выросла, пошла в третий класс. Анна Петровна постарела — появились глубокие морщины, волосы совсем седые. Мы встречались раз в месяц, по-прежнему у нас дома.
Однажды, после очередного визита, свекровь задержалась в прихожей. Натягивала пальто медленно, словно собиралась с духом.
— Виктория, — сказала она тихо, — Я хотела извиниться. За всё.
Я замерла, не ожидала.
— Я понимаю теперь. Я правда хотела помочь. Но перегнула. Мне было одиноко после развода, Дима вырос и ушёл. А потом появилась Полина. Я решила, что она моя. Второй шанс. Но она не моя. Она твоя.
Я стояла молча, не зная, что ответить.
— Прости, — добавила Анна Петровна, — Если сможешь.
Она ушла, закрыв дверь тихо.
Я вернулась на кухню. Дмитрий сидел с Полиной, они разбирали конструктор. Дочка смеялась, муж улыбался.
Я села рядом, обняла их обоих.
Нет, я не простила Анну Петровну. Может, когда-нибудь прощу. А может, нет.
Но я поняла одно: границы — это не жестокость. Это забота. О себе, о ребёнке, о семье.
И я больше не чувствую вины за то, что их установила.