— Ира, приедешь сегодня? — голос матери в трубке звучал требовательно, без намёка на просьбу.
Ирина сжала телефон, глядя на календарь. Среда. Третий день после выписки из больницы. Третий день, когда она разрывалась между работой медсестры в травматологии и родительской квартирой на другом конце города.
— Мам, я до восьми на смене. Приеду после девяти.
— Девять? А кто мне обед разогреет? Кристина опять куда-то исчезла.
Ирина выдохнула. Конечно, исчезла. Младшая сестра всегда исчезала, когда дело доходило до реальной помощи.
— Попроси отца.
— Он на работе до шести. Что я должна делать до вечера?
— Мам, в холодильнике три контейнера с готовой едой. Ты можешь разогреть в микроволновке.
— У меня нога болит! Как я дойду до кухни?
Ирина закрыла глаза. Перелом лодыжки. Гипс уже сняли две недели назад. Врач сказал: ходить можно, осторожно, с тростью. Но мать предпочитала лежать и командовать.
— Тогда подожди до вечера. Я приеду, покормлю, поменяю постель. Как обычно.
— Обычно! Легко тебе говорить. А я здесь...
Ирина положила трубку, не дослушав. Налила себе кофе из термоса и посмотрела на список пациентов. Двадцать три человека на сегодня. Перевязки, капельницы, уколы. Она работала в травматологии пятнадцать лет — с двадцати двух, сразу после медучилища. Начинала санитаркой, потом медсестрой, год назад получила диплом о высшем образовании. Тридцать семь лет, и вся её жизнь — это работа и родители.
Кристине двадцать девять. Она «училась» на дизайнера интерьера уже восемь лет. Официально числилась на четвёртом курсе заочного. Неофициально — жила на деньги родителей, снимала квартиру в центре и регулярно выкладывала сторис из модных кафе.
Когда Ирине было пятнадцать, она мыла полы в квартире каждый день после школы. Готовила ужин к приходу родителей. Стирала руками, потому что машинку отдали бабушке. А Кристине, которой тогда было семь, покупали новые игрушки каждую неделю. Мать объясняла просто: «Ты уже большая, должна помогать. А она ещё маленькая».
Ирина выросла. Кристина — нет.
В тот вечер Ирина приехала к родителям в половине десятого. Открыла дверь своим ключом. В квартире пахло застоявшимся воздухом и чем-то кислым.
— Наконец-то! — мать лежала на диване в зале, укутанная пледом. — Я уже думала, ты вообще не приедешь.
— Приехала, как обещала.
Ирина прошла на кухню. Раковина полна грязной посуды. На плите — кастрюля с остатками супа, который она варила три дня назад. В холодильнике нетронутые контейнеры с едой. Ирина открыла морозилку — пусто. Хотя позавчера там было полкило пельменей.
— Мам, кто ел пельмени?
— Кристина заезжала днём. Сказала, проголодалась.
Ирина вернулась в зал.
— Кристина была днём?
— Ну да. Ненадолго.
— И не разогрела тебе обед?
Мать отвернулась к стене.
— Она торопилась. Какая-то встреча важная.
Ирина молча разогрела суп, нарезала хлеб, принесла матери на подносе. Помогла сесть, подложила подушки. Мать ела медленно, морщась.
— Суп несолёный.
— Врач сказал ограничить соль.
— Врач! Легко ему говорить, он же не ест эту баланду.
Ирина собрала посуду, вымыла, вынесла мусор. Поменяла постельное бельё в спальне родителей — отец теперь спал на раскладушке в зале, чтобы матери было удобнее. Протёрла пыль. Когда закончила, было уже за полночь.
— Я поехала, мам. Завтра приеду после работы.
— А как же я утром? Кто мне чай принесёт?
— Отец дома.
— Он в семь уходит! Я что, до вечера голодная сидеть буду?
Ирина стояла в дверях, чувствуя, как накатывает усталость. Завтра снова в шесть подъём. Смена до восьми. Потом сюда.
— Позвони Кристине. Пусть приедет днём.
— Она же занята! У неё учёба, проект какой-то...
— Мам, Кристина не училась три года. Она ходит в универ раз в месяц — сессию сдавать. И то на чужих шпаргалках.
— Откуда ты знаешь?!
— Потому что она сама мне рассказала. Год назад, когда пьяная названивала среди ночи.
Мать сжала губы.
— Не смей так говорить о сестре. Она нашла себя, работает удалённо...
— Кем?
— Дизайнером.
— Покажи хоть один её проект.
Мать отвернулась.
Ирина закрыла за собой дверь и поехала домой. Села в маршрутку, прислонилась лбом к холодному стеклу. За окном мелькали фонари, редкие прохожие, закрытые магазины. Она думала о том, что так будет продолжаться месяцами. Мать восстанавливается медленно — в её шестьдесят три года переломы срастаются долго. Отец работает слесарем на заводе, смены по двенадцать часов. Кристина живёт своей жизнью, изредка заглядывая «на огонёк» — поесть, взять деньги, пожаловаться на трудности.
А Ирина будет тянуть. Как всегда.
Дома она рухнула на кровать, не раздеваясь. Телефон завибрировал. СМС от отца: «Спасибо, что приехала. Прости, что так получается».
Ирина не ответила. Уснула, зажав телефон в руке.
Прорыв случился через неделю. Воскресенье, единственный выходной Ирины. Она планировала провести день дома — выспаться, прибраться, может, даже сходить в кино. Но в восемь утра позвонил отец.
— Ира, можешь приехать? Мать просит.
— Что случилось?
— Да вроде ничего. Говорит, тяжело ей одной.
— Пап, ты же дома?
— Я-то дома, но она тебя просит.
Ирина приехала к обеду. Мать сидела на диване, листала журнал. На журнальном столике — пустая чашка, тарелка с крошками от печенья.
— Ты уже позавтракала?
— Отец принёс. Но я хотела поговорить с тобой.
Ирина села в кресло напротив.
— Слушаю.
— Понимаешь, мне тут врач звонил. Сказал, хорошо бы пройти курс массажа. Десять сеансов, по три тысячи. Я подумала, ты могла бы оплатить. Я же знаю, ты откладываешь деньги.
Ирина молчала. Тридцать тысяч. Половина её зарплаты.
— У отца нет денег?
— У него кредит за машину. Он и так на пределе.
— А у Кристины?
Мать поморщилась.
— При чём тут Кристина? Она ещё молодая, пусть на себя тратит. А ты взрослая, работаешь столько лет...
— Кристине двадцать девять, мам. Она старше меня была, когда я уже три года как работала и вам помогала.
— Ну вот опять! — мать повысила голос. — Ты всегда всё припоминаешь! Да, мы больше вкладывались в Кристину. Потому что она талантливая, ей образование нужно было. А ты и так справлялась.
Ирина встала.
— Массаж не оплачу.
— Что?!
— Не оплачу. Если нужно — попросите Кристину. Или отец пусть возьмёт ещё одну смену.
— Как ты можешь?! Я — твоя мать!
— Именно поэтому. Потому что я тридцать семь лет жду, когда ты назовёшь меня дочерью. А не бесплатной сиделкой.
Ирина взяла сумку и вышла. Мать кричала что-то вслед, но слов не было слышно за захлопнувшейся дверью.
По дороге домой позвонила Кристина.
— Ты совсем озверела? Мать плачет! Из-за каких-то тридцати тысяч!
— Попроси у своего «работодателя» аванс. Или сама оплати.
— У меня нет таких денег!
— Странно. На новую сумку за сорок пять тысяч деньги были. Видела в твоём инстаграме.
— Это подарок!
— От кого?
Пауза.
— Слушай, это не твоё дело. Ты старшая, ты должна помогать родителям.
— Я и помогаю. Приезжаю каждый день, готовлю, убираюсь, везу мать по врачам. А ты что делаешь?
— Я... я же не медсестра! Я не умею за больными ухаживать!
— Разогреть суп в микроволновке тоже нужен медицинский диплом?
Кристина швырнула трубку.
Ирина пришла домой, легла на диван и впервые за много лет заплакала. Не от жалости к себе. От злости. На родителей, которые тридцать семь лет делили детей на «нужную» и «талантливую». На сестру, которая привыкла брать и ничего не отдавать. На себя, которая так долго молчала.
Она плакала час. Потом умылась, заварила чай, достала блокнот. Написала список:
«1. Больше не приезжать каждый день. Только по вторникам и пятницам.
2. Не давать денег. Никому. Ни на массаж, ни на лекарства, ни на еду.
3. Не отвечать на звонки после восьми вечера.
4. Не оправдываться».
Повесила список на холодильник.
Во вторник приехала к родителям как обычно. Мать встретила молчанием. Ирина приготовила ужин, помыла посуду, поменяла постель. Собралась уходить.
— Ира, — мать смотрела в пол. — Ты правда больше не будешь приезжать каждый день?
— Правда.
— А как же я?
— Попроси Кристину. Или отец возьмёт отгулы.
— Но ты же...
— Я — тоже человек, мам. У меня тоже есть жизнь. И усталость. И планы. Я тридцать семь лет жила так, как удобно вам. Теперь буду жить так, как удобно мне.
Мать заплакала. Тихо, беззвучно. Ирина стояла в дверях, сжимая ручку сумки.
— Прости, — сказала она. — Но я больше не могу быть запасным вариантом.
Закрыла дверь и ушла.
Отец позвонил через два дня.
— Ира, мать говорит, ты отказалась помогать.
— Не отказалась. Просто буду приезжать реже. Два раза в неделю.
— А остальные дни?
— Остальные дни — ваша забота. Твоя и Кристины.
— Кристина не может, она...
— Пап, прекрати. Кристине двадцать девять лет. Она здорова, не работает, живёт на ваши деньги. Если она не может два раза в неделю приехать к матери — это не моя проблема. Это ваша.
— Ты жестокая стала.
— Нет, пап. Я просто перестала быть удобной.
Ирина положила трубку. Села у окна, обхватив колени руками. За стеклом шёл снег — поздний, мартовский, который тает, не долетая до земли.
Она думала о том, что родители не простят. Что Кристина будет рассказывать всем, какая старшая сестра эгоистка. Что, возможно, они вообще перестанут с ней общаться.
Но впервые за тридцать семь лет Ирина чувствовала, что дышит полной грудью.
Она не бросила мать. Продолжала приезжать, помогать, заботиться. Но на своих условиях. Не из чувства вины, а из собственного выбора.
Через месяц Кристина начала приезжать к родителям по средам. Ирина узнала об этом случайно — отец обмолвился по телефону. Кристина приезжала на час, разогревала матери обед, немного убиралась. Мать жаловалась, что «не так, как Ира», но хотя бы что-то.
Ирина не злорадствовала. Просто кивнула и повесила трубку.
Она больше не ждала благодарности. Не ждала, что родители вдруг увидят в ней дочь, а не функцию. Она просто жила. Работала, встречалась с подругами, записалась на курсы английского — давняя мечта, на которую никогда не хватало времени.
Однажды вечером, возвращаясь с курсов, она шла по набережной. Весна окончательно вступила в свои права — деревья зеленели, в воздухе пахло свежестью и чем-то сладким. Ирина остановилась у перил, глядя на реку.
Телефон завибрировал. СМС от матери: «Приедешь в субботу?»
Ирина посмотрела на экран. Раньше бы сразу ответила «да». Отменила бы свои планы, поехала бы, сделала бы всё, что нужно.
Теперь она написала: «Нет, у меня планы. Приеду во вторник, как обычно».
Отправила. Убрала телефон в карман.
И пошла дальше. По набережной, навстречу весеннему ветру и своей новой жизни, в которой она наконец-то была не средством, а целью.
И это было её первое по-настоящему свободное решение.