Телефон на столе пискнул коротко, нагло. Ольга мешала кашу, не глядя. Наверное, спам от банка. Мало ли дел у утра, кроме банковских уведомлений. Но что-то заставило вытереть руки о фартук и взять мобильный. «Зачисление: 635 185,64 ₽». И тишина. Ольга замерла, вчитываясь. Воздух кончился. Десять лет ожидания, мелких унижений и большой, изматывающей борьбы — всё это вдруг уместилось в одну строчку на экране.
Когда-то Вадим был мужем. Потом — бывшим, который даже платил какие-то алименты. А в августе четырнадцатого он просто… испарился. Платежи встали. Ольга сперва думала — трудности. Но сарафанное радио быстро донесло: Вадим теперь крутой адвокат. Своя практика, клиенты, блестящая черная «Тесла». Он вращал баранку дорогой машины, а она вращалась, как белка в колесе, одна с сыном. Считала каждую копейку на Артёмку.
Почти десять лет она боялась. Воевать с юристом? Себе дороже. Этот вывернет любой закон так, что ты еще и должна останешься. Но в декабре прошлого года что-то щелкнуло. Предел. Она села и написала заявление приставам. Спокойно, без эмоций. С одним требованием — пересчитать долг. За все эти годы.
***
Звонок Вадима застал ее врасплох. Она даже не успела сказать «алло», как из трубки полилось знакомое, полное праведного гнева:
— Ты чего добиваешься, Оль? Решила мне жизнь сломать? Мне все счета арестовали! Машину! Ты в своем уме вообще?
Она прикрыла глаза, сделала вдох. Выдох. Главное — не сорваться на крик.
— Я ничего не ломаю, Вадим. Я просто хочу получить то, что по закону положено нашему сыну.
— По какому такому закону?! — он почти визжал. — Я узнавал, у приставов даже оригинала исполнительного листа нет! Это чистый произвол! Я вас засужу, Оля, ты меня поняла? И тебя, и эту твою приставшу!
Он говорил что-то еще, сыпал статьями, угрожал последствиями, но она уже не слушала. Удивительно, как за десять лет не изменилась эта манера — давить, запугивать, выставлять себя жертвой.
— Делай, что считаешь нужным, — спокойно сказала она и нажала отбой.
Но бравада быстро испарилась. Ее накрыло тревогой — липкой, противной. А вдруг он прав? Вдруг действительно нет этого проклятого оригинала? И все ее усилия, вся эта унизительная процедура — коту под хвост. Десять лет она боялась его юридической машины, и вот теперь эта машина, кажется, разворачивалась в ее сторону. Рука сама потянулась к телефону.
— Анна Сергеевна, здравствуйте. Это Ольга, по делу Вадима… — голос предательски дрогнул. — Он мне только что звонил. Кричал, что ваши действия незаконны… Говорит, у вас даже оригинала исполнительного листа нет… Что теперь будет?
Голос в трубке был спокойным. Даже, пожалуй, скучающим.
— Ольга, добрый день. Не берите в голову. Он и ко мне сегодня являлся. Адвокат.
В слове «адвокат» прозвучала такая ирония, что Ольга невольно улыбнулась.
— Пришел, — продолжала пристав, — на стуле не сидел, а развалился. Нога на ногу. «Анна Сергеевна, — говорит, — голубушка. Вы же понимаете, что нарушаете все мыслимые процедуры? Где оригинал листа? А? Нету? Ну так о чем мы говорим? Это же азбука для первокурсника юрфака!»
— И что вы? — выдохнула Ольга, вцепившись в телефон.
— А я ему и объяснила. Что он, как юрист, должен бы отличать мух от котлет. Формальные зацепки и ошибки в делопроизводстве — это мухи. А то, что он десять лет от собственного ребенка бегал, скрывая доходы, — это, извините, котлета. Очень жирная такая котлета. И обязанность эту котлету оплачивать никуда не делась от того, что бумажку где-то в архиве посеяли. Так что, говорю, не надо мне тут про азбуку. Хотите оспорить — милости просим в суд. Мы только за. Там и поговорим. И про доходы ваши, и про совесть. Если найдем.
Слова пристава подействовали лучше любого успокоительного. Это была не ее личная война, а работа системы. Медленной, неповоротливой, но неотвратимой.
***
Когда Вадим позвонил снова, его голос звучал иначе. Пропала надменная ярость, на ее месте появилась деловитая, почти дружелюбная настойчивость. Но за ней, как за ширмой, плохо скрывалась паника.
— Оля, я звоню в последний раз, — начал он без предисловий. — Давай договоримся по-хорошему. Ты же умная женщина. Ты понимаешь, что это путь в никуда?
Она молчала, давая ему выговориться.
— Смотри, — быстро затараторил он, — эта твоя пристав — она просто исполняет приказ, ей плевать на результат. Она сейчас наворотит дел, а разгребать будем мы. Суды, жалобы, апелляции… это на годы, Оля! Годы! За это время инфляция сожрет всю эту сумму, если ты ее вообще когда-нибудь получишь. Я это дело развалю, у меня лучшие юристы.
Он сделал паузу, ожидая реакции. Не дождавшись, сменил тактику.
— Давай так. Я тебе сейчас перевожу… ну, скажем, сто тысяч. Прямо сейчас. На карту. И ты идешь и отзываешь свое заявление. Пишешь, что претензий не имеешь. Всё. Забыли. Все довольны. А? Сто тысяч — хорошие деньги, на дороге не валяются.
Тишина в трубке стала почти осязаемой. Его дружелюбный тон начал трескаться.
— Молчишь? Думаешь? Оля, не будь дурой! Тебе денег мало? Крови захотелось? Испортить мне репутацию, да? Ты пойми, ты воюешь не со мной, а с системой, которую я знаю как свои пять пальцев! Ты в итоге не получишь ни-че-го! Еще и должна останешься за судебные издержки. Я тебе это обещаю!
Он уже почти кричал, срываясь. Паника прорвала тонкую оболочку самоконтроля.
— Так что решай. Прямо сейчас. Либо сто тысяч, и мы расходимся мирно. Либо война до последнего, и ты не увидишь ни копейки! У тебя пять минут на размышление.
Вот тогда она его и прервала.
— Вадим, ты не то лечишь. Ты думаешь, это битва бумажек, законов и приставов. Ты ищешь формальные лазейки, потому что это твой мир. Но это не юридический казус. Это история про отца, который на десять лет забыл, что у него есть сын. И в этой истории ты проиграл. Давно. Задолго до всех судов и арестов. И пытаешься мелко откупиться.
В трубке стало тихо. Впервые за все эти годы ему было нечего сказать.
Потом был суд. А точнее, судебный сериал, который Вадим, как заправский продюсер, растягивал, как мог. После первого же заседания, которое он, разумеется, проиграл, он позвонил Ольге, полный самодовольного презрения.
— Ну что, довольна? — в его голосе не было и тени расстройства. — Первая инстанция — это так, для галочки. Судья даже вникать не стала. Я уже апелляцию накатал, на тридцати листах. Там всё развалится, Оля. Это я тебе как юрист говорю. Ты просто тратишь мое и свое время.
— Посмотрим, Вадим, — ответила она и повесила трубку.
Он свято верил, что закон — это такой конструктор. Где-то деталь не та, где-то инструкцию не так прочли — и все, можно разбирать. Ему было невдомек, что иногда судьи смотрят не на детали, а на всю конструкцию целиком. И видят уродливое, кособокое нечто.
Новости с апелляционного фронта принесла Анна Сергеевна. Она позвонила сама.
— Ольга, добрый день. Новости с фронта. Апелляцию вашего бывшего отклонили. Решение первой инстанции оставили в силе.
— Правда? Уже? — Ольга не ожидала такой скорости.
— А чего там рассматривать? — в голосе пристава слышалась усталая ирония. — Десять страниц юридической эквилибристики на тему «почему я не должен платить, потому что запятая не там стоит». Судьи, знаете ли, такое не очень любят. Особенно когда видят справки о доходах, которые он «забывал» нам предоставить все эти годы. Он там в коридоре кричал, что дойдет до Верховного суда. Ну, флаг в руки. Готовит кассацию. Пусть пишет. Бумага все стерпит.
Его кассационная жалоба, написанная витиеватым юридическим языком, полная ссылок на формальные нарушения и процессуальные тонкости, стала просто вишенкой на торте его профессионального фиаско. Суды всех инстанций, от районного до кассационного, как под копирку, признали его поведение недобросовестным уклонением от родительских обязанностей. Система, которую он так хорошо знал и которой так виртуозно пользовался против других, сработала против него. Медленно, со скрипом, но неотвратимо.
Все совпадения с фактами случайны, имена взяты произвольно. Юридическая часть взята из судебного акта.
Пишу учебник по практической юриспруденции в рассказах, прежде всего для себя. Подписывайтесь, если интересно