— Ты обязана, Арина. Обязана, понимаешь? — Голос Галины Петровны звучал странно: не громко, но так, что у Аринки вдруг похолодела спина. — Ты теперь невестка, часть семьи. У нас так всегда было.
Арина стояла на кухне — ее просторной, любимой, солнечной кухне-гостиной, где все дышало светом и свободой, и никак не могла понять, как этот чужой голос, чуть сиплый, с деревенской хрипотцой, оказался здесь, в ее доме. У нее был дом-убежище, дом, где она сама решала, где какая чашка стоит, где коврик у дивана лежит. А тут — словно кто-то ногами по душе прошелся.
— Я ничего не обязана, — произнесла она глухо. — У каждого своя жизнь. У вас своя. У меня — своя.
Галина Петровна, не меняя тона, отодвинула кружку с недопитым чаем. Она сидела за столом как хозяйка, будто не гостья, а та, кому принадлежит эта квартира.
— У тебя нет своей жизни. Есть семья. Мой сын — твой муж. Значит, моя жизнь теперь и твоя.
Арина впервые в жизни ощутила, что слова могут ударить сильнее, чем ладонь по лицу.
Поначалу всё казалось почти сказкой. Она не сразу поверила в их встречу с Владом — слишком уж был красив, слишком ровно ложились его слова на сердце. И всё делалось так, будто оно само собой складывалось: его рубашки на ее вешалках, его щетка рядом с ее щеткой, его ладонь, которая знала ее голову лучше, чем она сама.
Но у каждой сказки есть кость, застрявшая в горле. У Арины эта кость начала прорастать постепенно. И голос матери — тот самый, которого она тогда еще не боялась, — прозвучал в первый раз почти ласково:
— Помоги, доченька. Морковку прополоть надо.
Арина тогда не знала, что это не просьба, а приговор.
— Влад, — сказала она теперь, уже не в силах выдержать тишину. Муж стоял у окна, делая вид, что занят телефоном. — Ты почему молчишь? Это ведь твоя мать говорит со мной.
Он вздохнул, не поднимая глаз.
— Она права, Арина. Мы — семья. Надо помогать.
И в эту секунду Арина почувствовала, что осталась одна. Он не был рядом, он не был между — он был там, по другую сторону, у той женщины, которая медленно, но уверенно забирала у нее дом, воздух и покой.
Все лето она терпела. Терпела, когда спина ломилась от грядок, когда комары кусали босые ноги, когда новые платья превращались в тряпье от пыли и грязи. Терпела, когда хвалили ее — не ее саму, а ее «работящие руки», ее «проворство». Хвалили, как хвалят теленка или собаку, — за то, что справляется.
Она хотела быть хорошей. Для Влада, для них обоих. Она думала: вот, пройдет немного времени, и он поймет, как ей тяжело. Но он не понял. А мать его будто нарочно находила для Арины всё новые и новые работы. Картошку копать. Огурцы собирать. Банки с закрутками таскать в подвал.
— Молодая, тебе легко, — говорила Галина Петровна. — Мне уж тяжеловато.
Слово «молодая» звучало как плеть. И Арина все чаще ловила себя на мысли: «А если бы я сказала “нет”? Что тогда?»
Тот день, когда она впервые закричала, оказался страшным и освобождающим одновременно.
— Хватит! — выкрикнула она, и голос прозвучал так громко, что даже птицы на яблоне вспорхнули. — Я не раба! Я не обязана вам!
Она бросила ведро, лопату, и земля, осыпаясь, летела на платье, на босые ноги, на руки. В тот миг ей было всё равно. Она шла к машине и знала: если он — Влад — не пойдет за ней, значит, она уже потеряла его.
Он пошел. Схватил за руку, пытался удержать. Но Арина вырвалась. И впервые за все время произнесла то, что копилось в груди:
— Домой. Без вас.
Ночью она не спала. Смотрела на темный потолок и думала: «Где мой дом? Здесь ли? Или его нет вовсе?» Влад вернулся только утром. Он был чужим — сжатым, молчаливым, почти прозрачным. В его взгляде не было любви, там было только раздражение. Но он ничего не сказал.
Два месяца прошли будто во сне. Они жили, как будто ничего не произошло. Он приносил продукты, целовал в щеку, они ходили в театр и смеялись над комедиями. И всё же Арину не отпускало ощущение, что кто-то медленно, незаметно разворачивает ее жизнь не туда.
И вот сегодня. В выходной. Влад на работе, а она дома, в своем доме, где впервые за долгое время почувствовала радость. Мясо по-французски в духовке, музыка из колонок, книги на диване. Всё было так, как должно.
И звонок в дверь. Резкий, настойчивый. Она открыла — и увидела ее.
Галина Петровна стояла с тяжелой сумкой и выражением лица, которое не оставляло выбора.
— Арина, — сказала она. — Нам надо поговорить.
И в тот миг Арина поняла: всё только начинается.
— Я не собираюсь вас впускать, — сказала Арина и почти физически ощутила, как кровь приливает к лицу.
Но Галина Петровна уже держала дверь рукой, и эта рука — крепкая, широкая, с узловатыми пальцами — оказалась сильнее её решимости.
— Арина, ты не права. Сын мой живет здесь, значит, и я имею право войти.
— Нет, — Арина вложила в это слово всё, что умела. — Здесь мой дом. И только мой.
Тишина зависла между ними, густая, тяжелая, как молоко, которое вот-вот закипит и убежит.
Когда дверь все-таки захлопнулась, Арина стояла и прислушивалась: стук каблуков по лестнице, недовольное сопение, шепот самой с собой. Но через минуту все затихло. Арина сделала несколько шагов по комнате, тронула рукой подоконник, будто проверяя — всё ли на месте.
И вдруг поняла: дрожат руки.
На следующий день Влад вернулся мрачный. Он не хлопал дверьми, не кричал, но в его взгляде не было ни тепла, ни прежней ласки. Он сел за стол, открыл ноутбук, но экран отражал только темное, безмолвное лицо.
— Она приходила, — сказала Арина первой.
— Я знаю, — коротко ответил он. — Зачем ты её не впустила?
Арина усмехнулась.
— Чтобы в очередной раз услышать, что я должна ей картошку копать?
Он молчал, только пальцы бегали по клавишам. И эта тишина была хуже любых слов.
С того дня Влад будто разделился. Дома он был почти чужим: еда — молча, сон — спиной к ней. Но на телефон приходили сообщения: «Съездим к маме», «Она скучает», «Ей тяжело».
Арина стирала эти сообщения, не отвечала. И вдруг почувствовала себя загнанной в угол.
Случайно — совсем случайно — она познакомилась с Леной. Лена жила этажом ниже, у неё был мальчишка лет пяти, и Арина однажды помогла донести сумки. Лена оказалась разговорчивой, и уже через неделю они сидели на кухне у Арины, пили вино и смеялись над тем, как мужчины одинаковы в своем упрямстве.
— Понимаешь, — говорила Лена, — моя свекровь тоже пыталась мной командовать. Я ей сразу сказала: один раз нагнется — и потом всю жизнь ходить на четвереньках будешь.
Арина слушала и думала: почему же она не сказала так сразу? Почему позволила этим «доченька, помоги», этим мягким, но цепким словам прорасти в своей жизни?
Тем временем Галина Петровна не отступала. Она звонила Владу каждый вечер. Арина слышала эти разговоры: шепот матери, и его глухое «да-да, я понял».
— Ты меня вообще слышишь? — однажды не выдержала Арина. — Я не хочу туда ездить! Не хочу, понимаешь?
— Она одна, — ответил Влад. — Я не могу её бросить.
— Так езди сам! — выкрикнула Арина. — Без меня!
Он посмотрел на неё так, словно увидел чужую женщину, и ушёл в спальню, громко хлопнув дверью.
С каждым днем напряжение становилось плотнее. На кухне всё чаще молчали, телевизор работал вместо разговоров. Арина чувствовала, что ее дом, любимая светлая квартира, превращается в поле боя.
Однажды ночью она проснулась от звука. Будто что-то хрустнуло. Встала, пошла в кухню — и остановилась.
Окно было приоткрыто, шторы колыхались. На полу валялся разбитый цветочный горшок, земля рассыпалась черной лужей. А рядом, в земле, лежала маленькая записка.
«Ты жена — значит, помогать должна. Не играй в барышню».
Арина прижала руки к лицу. Голос Галины Петровны как будто прорвался в самую глубину её квартиры. Она не знала, как записка оказалась здесь. Окно на первом этаже? Или кто-то из соседей? Или сам Влад?..
Она спрятала записку в ящик стола. Но с тех пор в доме поселился страх.
Через несколько дней, когда Влад снова был на работе, в дверь постучали. Тихо, настойчиво. Арина заглянула в глазок — никого. Но стук повторился. И тогда она услышала — голос мальчика:
— Тётя Арина… откройте.
Она открыла — на пороге стоял Ленин сын, Сашка. В руках у него был мяч, а глаза огромные, испуганные.
— Там… тётка странная на лестнице сидит. Сказала мне передать.
Он протянул бумажку. Арина развернула.
«Я всё равно тебя выведу».
Именно в этот момент Арина почувствовала, что дело вышло далеко за пределы «картошки и моркови». Это стало похоже на войну — тихую, но беспощадную.
Вечером она рассказала Владу. Он слушал молча, потом вдруг сказал:
— Мама такого не сделает.
— Ты думаешь, я всё выдумала?
— Думаю, ты накручиваешь себя.
Он лег спать, а она сидела на кухне до утра.
На следующий день Лена принесла пирог с яблоками — «просто так». Села и вдруг сказала:
— Арина, а ты не думала, что она специально тебя сводит с ума? Чтобы ты ушла сама?
Эта мысль показалась Арине ледяной правдой.
В конце сентября Влад объявил:
— На выходных едем к маме.
— Я не поеду, — спокойно сказала Арина.
— Ты поедешь, — впервые он повысил голос. — Хватит капризничать.
Она посмотрела на него и поняла: это уже не её муж, а посол чужого государства. И в тот вечер она впервые подумала о разводе.
Суббота пришла как казнь. Влад ушёл в гараж, готовил машину к поездке. А к Арине снова пришёл Сашка с запиской. На этот раз там было всего два слова:
«Ты пожалеешь».
Арина села на пол прямо в коридоре, скомкала бумажку и заплакала.
— Садись в машину, — сказал Влад в субботу утром. Голос был металлический, чужой.
Арина стояла в прихожей, руки дрожали, будто она держала невидимую тяжесть. На вешалке висело её новое пальто, но надеть его она не могла — тело не слушалось.
— Я не поеду, — произнесла она наконец. — Хватит.
— Это не обсуждается. — Влад шагнул ближе, и его тень накрыла её. — Ты моя жена. И ты обязана быть рядом.
Арина засмеялась — коротко, сухо. Смех прозвучал страшнее крика.
— Обязана? Это слово вы с матерью любите. А знаешь, Влад… всё, хватит.
Она взяла сумку, достала из ящика связку ключей и бросила на стол.
— Это мой дом. Если хочешь — живи тут с мамой. Но я уезжаю.
Он не ожидал. Его лицо вытянулось, будто она ударила его кулаком. Он шагнул к ней, но остановился, словно перед пропастью.
— Куда ты поедешь? К кому? — спросил он. — У тебя никого нет.
Арина вдруг ясно поняла: это правда. У неё никого нет. Родители давно умерли, друзей осталось мало, только Лена с мальчишкой этажом ниже. Но в этой пустоте вдруг родилась сила.
— Куда угодно. Лишь бы без вас.
Вечером она сидела у Лены на кухне. Лена наливала чай, а Сашка возился на полу с машинками.
— Ты сделала правильно, — сказала Лена. — Я знала, что так и будет.
Арина слушала и вдруг заметила, что за окном темно, а в темноте мелькает силуэт. Кто-то стоял напротив их окон, на улице, и смотрел вверх.
— Там… кто-то есть, — шепнула она.
Лена выглянула и нахмурилась.
— Женщина какая-то. С сумкой.
Арина сразу поняла, кто это.
Через час в дверь постучали. Не громко, но так, что у Арины задрожали колени.
— Арина, открой. Это я, Галина Петровна.
Лена встала, прижала руку к плечу Арины.
— Не открывай.
Но стук стал громче. И голос — тверже.
— Я знаю, что ты здесь. Выходи.
Арина смотрела на дверь и понимала: если сейчас откроет — всё, конец.
Но дверь открылась сама. Лена дернула ручку — резко, как будто решилась за двоих.
На пороге стояла Галина Петровна. В руках у неё была сумка, а в глазах — странный блеск.
— Ты всё рушишь, девка, — сказала она. — Я тебя предупреждала.
— Убирайтесь, — Лена встала прямо перед Ариной. — Здесь чужие люди не нужны.
— Ты молчи, — отмахнулась Галина. — Не в твои дела соваться.
И шагнула в квартиру.
В этот момент Сашка поднял голову и испуганно спросил:
— Мама, кто это?
И вот тогда Арина вдруг почувствовала что-то новое. Не страх, не злость, а холодную решимость. Она встала, подошла к двери и сказала:
— Вон. Сейчас же.
— Ты мне не укажешь! — выкрикнула Галина Петровна. — Ты живёшь за счёт моего сына! Ты обязана…
— Я ничего вам не обязана, — перебила Арина. — Ни вам, ни вашему сыну.
Она открыла дверь настежь. Лена стояла рядом, готовая поддержать.
— Убирайтесь. Или я вызову полицию.
И в эту секунду Галина Петровна поняла, что проиграла. Её глаза потемнели, она медленно отступила, потом развернулась и вышла, топая каблуками.
Влад пришёл ночью. Постучал, позвонил. Арина не открыла. Слышала его голос, но в груди было только спокойствие.
— Арина, я люблю тебя, — говорил он. — Прости маму.
Она сидела в темноте и думала: «Любовь? А где она была, когда ты отдавал меня в рабство?»
Через неделю она сняла маленькую квартиру. Не такую светлую, не такую просторную. Но это была её квартира, её пространство, её воздух.
Лена помогала таскать коробки. Сашка носил игрушки и смеялся.
Арина смотрела на новый ключ в ладони и чувствовала, что это начало другой жизни.
Однажды утром она проснулась от тишины. За окном шел дождь, в квартире пахло кофе. И впервые за долгое время она не боялась, что кто-то войдёт, скажет «ты должна», поставит на стол ведро с картошкой.
Она была одна. Но впервые эта «одиночка» звучала не как приговор, а как свобода.
И лишь иногда, по ночам, ей снилось, что где-то на лестнице стоит женщина с сумкой и смотрит на её дверь. Но это был всего лишь сон.