Роман: «Детство в тиранстве»
Первая часть: Несладкая судьба
Лера родилась в тихой деревне, затерянной среди бескрайних полей и низких холмов, где время текло медленнее, чем в большом городе.
Её дом стоял на краю деревни, рядом с заросшим оврагом и старой яблоней, под которой в детстве Лера мечтала о другой жизни — свободной, лёгкой, без списков дел и требований.
Но тогда она ещё не знала, что свобода — это не отсутствие обязанностей, а умение выбирать, кому и зачем ты их выполняешь.
Она была пятым ребёнком в семье, единственной дочерью. Мама Лариса и папа Владимир очень её ждали.
Первые четверо — Костя, Саша, Гриша и Витя — были мальчишками, шумными, непоседливыми, но в глазах Ларисы — недостаточно «правильными».
Она мечтала о девочке, которую можно воспитать по своему усмотрению: послушной, трудолюбивой, аккуратной, умеющей вести дом и уважать мать.
Когда Лера появилась на свет, Лариса заплакала от счастья — она с облегчением выдохнула:
«Наконец-то дочь».
Но долгожданность не сделала Леру особенной в глазах матери. Наоборот — Лариса стала ещё строже.
Она всегда считала, что права во всём только она. Её мнение было законом, её распорядок — священным, её требования — непреложными. Чужие мысли, чувства, желания она не воспринимала всерьёз.
«Ты ещё маленькая, чтобы понимать», — говорила она, когда Лера пыталась возразить.
«Ты девочка — значит, должна помогать», — добавляла она, когда Лера просила поиграть с подружками после школы.
Сыновьям доставалось меньше. Костя, Саша, Гриша и Витя помогали отцу: чинили забор, копали огород, чистили сарай.
Но им не приходилось готовить обед на всю семью, стирать бельё, мыть полы два раза в день или доить корову каждое утро и вечер. Лере же с семи лет вручили ведро и сказали:
«Иди, подои».
С десяти — «Свари суп, пока мы с папой в поле».
С тринадцати — «После школы идёшь на базар, продаёшь молоко. Не вернёшься с деньгами — не ужинай».
Учёба у Леры шла плохо. Не потому что она была глупой — напротив, у неё было живое воображение, она любила рисовать и читать (когда находила время).
Но после уроков её ждал дом, полный дел. На кухонном столе лежал список — всегда аккуратно написанный, всегда с цифрами. Пятнадцать пунктов в среднем. Иногда больше.
«1. Вымыть полы. 2. Накормить кур. 3. Собрать картошку. 4. Постирать бельё. 5. Сварить борщ…» и так до пятнадцатого.
Лера выполняла всё, не споря. Спорить было бесполезно. Мать не слушала. А если Лера пыталась — получала ремень или холодный взгляд, от которого становилось ещё больнее, чем от удара.
Вещей у неё почти не было. Школьная форма — одна, на лето — футболка и шорты, на зиму — старая куртка сестры двоюродной тёти.
Иногда она просила у одноклассниц что-нибудь одолжить: бантик, колготки, даже тетрадку. Девчонки жалели её, но не все понимали, почему она не может просто сказать «нет» маме.
Лера молчала. Она не знала, как объяснить, что «нет» в её доме — слово, которого не существует.
В семнадцать лет всё изменилось. Не сразу, не резко, но постепенно, как весна, которая сначала едва касается земли, а потом вдруг зацветает.
Лера познакомилась с Мишей, ему было 20 лет. Он жил в соседнем доме, учился, но был тихим, замкнутым, не таким, как другие парни в деревне. Он просто был рядом.
Они начали гулять — сначала у реки, потом у него дома. У Миши было спокойно. Там не кричали, не требовали, не заставляли. Там можно было просто сидеть и молчать, и это молчание не было тяжёлым.
Через пару месяцев Лера поняла: она больше не может. Не может жить в этой клетке, где каждый её шаг расписан, где её мечты — пыль на полке, где она — не дочь, не человек, а исполнительница приказов.
Однажды, сидя на крыльце Мишиного дома, она сказала:
— Давай сбежим. Создадим семью. Мы будем жить сами.
Миша молчал долго. Потом кивнул.
— Ладно.
Он не спрашивал, почему. Не спорил. Просто согласился. Возможно, и он мечтал о побеге — от своей семьи, от деревни, от тоски.
Когда Лере исполнилось восемнадцать, она родила девочку. Назвали её Ульяной — в честь бабушки со стороны Миши.
Родители обоих подарили молодым небольшой домик на окраине деревни — старый, но с печкой, крышей и окнами. Там они и поселились: Лера, Миша и маленькая Уля.
Первое время Лера была счастлива. По-настоящему. Она вставала, когда хотела. Готовила, что хотела. Никто не давал ей списков. Никто не кричал. Она могла целый день сидеть с дочкой на руках и смотреть в окно. Это было блаженство.
Но блаженство оказалось хрупким.
Миша начал пить. Сначала по праздникам, потом — по выходным, потом — каждый день. Он стал раздражительным, грубым. Иногда кричал на Леру, если ужин не понравился. Иногда бил посуду.
Но Лера молчала. Она не жаловалась. Потому что, несмотря ни на что, это был её выбор. Её свобода. И даже если свобода оказалась горькой — она всё равно лучше клетки.
Она растила Ульяну, варила суп, полола грядки. Хозяйства у них не было — только пара грядок с огурцами и картошкой. Но Лера не жаловалась. Она думала:
«Главное — не у мамы».
А потом Мишу посадили. За драку, за кражу, за что-то, что Лера не запомнила. Она плакала месяц. Не ела. Не спала. Целыми днями сидела у окна с Ульяной на руках и смотрела вдаль, будто ждала, что он вот-вот вернётся. Но он не вернулся.
Через месяц Лера встала. Потому что Уля заплакала. Потому что ребёнку нужна мама, а не тень. И Лера стала жить ради дочери. Ради неё она вставала утром. Ради неё варила кашу. Ради неё улыбалась, даже когда не хотелось.
В двадцать один год Лера устроилась работать в ресторан в райцентре. Там было шумно, весело, много людей. Она подавала столы, улыбалась гостям, получала чаевые. Это была её первая настоящая работа — не по приказу, а по выбору. Она гордилась собой.
Именно там она встретила Илью.
Ему было семнадцать. Он пришёл с друзьями, сел за столик у окна и всё время смотрел на Леру. Не по-хамски, не нагло — просто смотрел. Потом подошёл, представился. Говорил тихо, вежливо.
Через неделю начал приходить каждый день. Привозил Ульяне конфеты. Играл с ней в песочнице, пока Лера работала. Ульяна его обожала.
Лера сначала сопротивлялась. Она думала:
«Он мальчишка. Что он знает о жизни?»
Но Илья был не таким, как другие. Он слушал. Понимал. Не требовал. Он просто был рядом — как тихий свет в тёмной комнате.
Они стали гулять втроём: Лера, Уля и Илья. Ходили в парк, катались на велосипедах, ели мороженое. Илье это нравилось. Он говорил:
«Я хочу такую семью. Такую, как у вас».
Однажды он предложил уехать. В другой город. Где никто не знает их прошлого. Где можно начать с чистого листа.
— Я найду работу. Ты будешь заниматься Ульяной. Мы будем вместе, — сказал он.
Лера задумалась. Она уже давно мечтала об этом — о новом городе, о новой жизни. Но…
Мать Ильи узнала. Пришла к Лере домой. Стояла на крыльце, не заходя внутрь, и говорила с презрением:
— Ты думаешь, мой сын будет жить с женщиной, у которой муж в тюрьме? Зачем ему такая? Ты его погубишь.
Лера молчала. Она знала, что спорить бесполезно. Мать Ильи — такая же, как её собственная. Только в другом обличье.
На следующий день Лера сказала Илье:
— Не приходи больше.
Он не спросил почему. Не умолял. Просто кивнул, поцеловал Ульяну в лоб и уехал. Больше не писал. Не звонил. Исчез, как утренний туман.
Лера плакала ночами. Но днём улыбалась дочери. Потому что теперь у неё не было права на слабость.
В двадцать три года в её жизни появился Слава.
Он зашёл в ресторан один вечер. Сел за барную стойку, заказал виски и долго смотрел на Леру. Потом подошёл и предложил пойти в клуб.
— Нет, — сказала она.
Он не настаивал. Просто ушёл.
На следующий день Лера рассказала об этом подруге Кате. Та засмеялась:
— Да ладно тебе! Он симпатичный. Давай сходим вчетвером. Я с Максом, ты с ним.
Лера согласилась. Не потому что хотела, а потому что устала быть одной.
В клубе Слава снова смотрел на неё. Прямо, уверенно. Но не навязчиво. Он общался с Катей, шутил с Максом, но всё время возвращался к Лере. Спрашивал, как дела с Ульяной, нравится ли ей работа, мечтает ли она о чём-то.
Лере он не нравился. Слишком уверенный в себе. Слишком взрослый. Но… он слушал. По-настоящему слушал.
Они начали встречаться. Сначала редко — раз в неделю. Потом чаще. Потом он стал заходить к ней домой. Играл с Ульяной, помогал по дому, рассказывал смешные истории. Уля его обожала — как когда-то Илью.
Через несколько месяцев Слава переехал к ним.
Он не требовал ничего. Не кричал. Не пил. Он просто был. Надёжный, спокойный, добрый. Он умел ловить рыбу, жарить шашлык, чинить кран.
Он водил Леру и Ульяну на речку, в парк, в кино. Они ездили на выходные в лес, собирали грибы, варили суп из них. Иногда просто сидели на балконе с чаем и смотрели на закат.
Люди вокруг не верили. Говорили:
«Такого не бывает».
«Четырнадцать лет вместе — и ни одного скандала?»
«Он что, святой?»
Но Слава не был святым. Он просто любил. Любовь была его выбором — каждый день, каждую минуту.
А Лера… Лера наконец-то поняла, что такое настоящая семья. Не та, где тебя заставляют, а та, где тебя ждут. Не та, где ты обязан, а та, где ты нужен.
Она больше не мечтала о побеге. Потому что нашла дом.
***
Вторая часть: Окончание счастья
Четырнадцать лет. Так говорили все вокруг.
«У вас идеальная семья».
«Вы — образец любви».
«Как вам удаётся так долго быть вместе?»
Лера улыбалась, кивала, молчала. Она не могла сказать правду. Потому что правда началась три года назад — тихо, почти незаметно, как трещина в стекле, которую видишь, только когда свет падает под нужным углом.
Сначала Слава просто задерживался на работе. Потом перестал отвечать на звонки. Потом приходил домой с запахом чужого парфюма и красными глазами. Лера спрашивала — он отшучивался:
«Ну, компания шумная была».
Она верила. Хотела верить. Ведь это был Слава — тот самый, кто играл с Ульяной в прятки, кто варил овощной суп по воскресеньям, кто держал её за руку на похоронах её отца и шептал:
«Я с тобой».
Но однажды Ульяна, тогда ещё школьницей, сказала:
— Мам, а почему Слава ночью уходит на улицу и не приходит домой?
Лера не ответила. Только крепче обняла дочь.
Слава начал употреблять. Сначала, как он говорил, «чтобы расслабиться». Потом — чтобы «забыть». Потом — просто потому что не мог без этого.
Он гулял с молодыми девушками, задерживался с ними на работе, потом в кафе. Молодые, громкие, с ярким макияжем и пустыми глазами. Они смеялись и веселились, пока Лера сидела дома с Ульяной.
Однажды Уля спросила:
— Мам, а мы всё ещё семья?
Лера не смогла ответить. Она просто кивнула, хотя сердце разрывалось.
Слава стал пропадать на дни, потом на недели. Потом — на месяцы. Возвращался ненадолго, как будто проверял:
«Ещё здесь?»
Бросал грязную одежду, брал еду из холодильника, иногда спал на диване. Не разговаривал. Не смотрел в глаза. Лера всё равно стирала его вещи. Готовила его любимый борщ. Ждала.
Она писала ему сообщения:
> «Где ты?»
> «Уля спрашивает, когда ты вернёшься».
> «Пожалуйста, напиши хоть что-нибудь».
Он отвечал редко. Коротко.
«Всё норм».
«Занят».
«Не пиши».
Но Лера не сдавалась. Она верила — он вернётся. Вернётся к тому Славе, которого она любила. К тому, кто водил их на рыбалку, кто читал Ульяне сказки перед сном, кто целовал Леру в лоб каждое утро.
Она скрывала всё. От подруг, от коллег, даже от Ульяны — насколько могла. Люди кивали, сочувствовали, но не подозревали, что за фасадом «идеальной семьи» — пустота, боль и одиночество.
Каждую ночь Лера плакала. Тихо, в подушку, чтобы Уля не слышала. Она молилась. Она молилась самой себе:
«Выдержи. Ты справишься. Он вернётся».
Но он не возвращался.
И вот однажды, просматривая ленту в социальной сети, Лера увидела его.
Илья.
Его фото — взрослое, с короткой стрижкой, в деловом пиджаке, но с тем же тёплым взглядом. Подпись:
«Начал новый проект в Москве. Жизнь только начинается».
Сердце Леры замерло.
Она не думала о нём годами. Не позволяла себе. Но сейчас… сейчас ей было так одиноко, что даже воспоминание о нём казалось спасением.
Она написала:
> «Привет, Илья. Это Лера. Надеюсь, не помешала. Как твои дела?»
Он ответил через час.
> «Лера?! Боже, я так рад тебя видеть! Как ты? Как Уля?»
Они начали переписываться. Сначала осторожно — о погоде, о работе, о том, как изменилась деревня. Потом — глубже. Лера рассказала ему всё. Не сразу. Не одним сообщением. Но постепенно, словно сбрасывая с плеч камни, которые тащила годами.
Илья не осуждал. Не говорил:
«Я же предупреждал».
Он просто слушал. Писал:
«Ты сильная».
«Ты заслуживаешь лучшего».
«Я рядом».
Через месяц он написал:
> «Переезжай ко мне в Москву. У меня двухкомнатная квартира. Места хватит. Ты сможешь начать всё сначала».
Лера отказалась.
— У меня же Слава, — сказала она вслух, хотя писала в пустоту.
Но Славы не было. Его не было уже давно.
***
Ульяна закончила колледж. Ей исполнилось восемнадцать. Она была умной, самостоятельной, с характером матери и добротой отца — того, настоящего, которого Лера когда-то знала.
У неё появился парень — Паша. Тихий, работящий, с добрыми глазами. Он учился на механика, жил с братьями, но мечтал о своём жилье.
— Мам, мы с Пашей решили съехаться, — сказала Уля однажды за ужином.
Лера кивнула. Не удивилась. Не запретила. Просто спросила:
— А как с работой?
— Паша работает. Потянем.
Лера обняла дочь. Впервые за годы почувствовала — Уля свободна. А значит, и она может быть свободной.
На следующий день Лера написала Илье:
> «Я согласна».
Он ответил мгновенно:
> «Завтра вылетаю. Жди меня».
***
Илья приехал на следующий день. Без лишних слов. Без пафоса. Просто постучал в дверь, обнял Леру — коротко, тепло — и начал помогать собирать вещи.
Она взяла многое: одежду, документы, фотографии, старый альбом с детскими рисунками Ульяны и некоторую мебель. Остальное оставила. Всё, что напоминало о прошлом, — пусть остаётся в прошлом.
Когда они выносили последнюю коробку, Лера оглянулась в квартиру. Та самая, в которой она мечтала о счастливой жизни. Та, в которой она верила в любовь.
— Пора, — сказал Илья мягко.
Она кивнула. Закрыла дверь. Не заперла. Просто закрыла.
***
Москва встретила её шумом, суетой и незнакомыми лицами. Но в квартире Ильи было тихо. Уютно. На кухне пахло кофе и свежим хлебом. В гостиной — книги, мягкий плед, цветы на подоконнике.
— Это твой дом теперь, — сказал Илья. — Сколько захочешь.
Лера не знала, что сказать. Только кивнула и пошла в ванную. Заперла дверь. И впервые за три года — плакала не от боли, а от облегчения.
***
Спустя неделю Слава вернулся.
Он вошёл в квартиру, как обычно — без звонка, без предупреждения. Огляделся. Пусто. Холодильник — пуст. Шкафы — почти пусты. На столе — записка:
> «Я уехала. Не ищи меня. Прости».
Он прочитал. Пожал плечами. Выбросил записку в мусорку.
Ему было неинтересно.
Теперь он мог делать всё, что хотел. Приводить кого угодно. Не прятаться. Не притворяться. Не возвращаться.
Он даже не написал Лере. Не спросил, где она. Не попытался остановить. Просто… продолжил жить так, как жил последние три года. Только теперь — без маски.
***
Слава больше не появлялся в её жизни. Ни в мыслях, ни в реальности. Иногда Лера ловила себя на том, что думает о нём — не с ненавистью, не с обидой, а с грустью. Грустью по тому, кем он был. По той семье, которой больше нет.
Но грусть не мешала жить.
Потому что теперь у неё был дом. Настоящий. Тот, где её ждут.
***
Третья часть: Новая жизнь
Москва не стала для Леры шумным врагом. Напротив — она приняла её. Не сразу, не с распростёртыми объятиями, а осторожно, как принимают чужого, но доброго человека.
Улицы были широкие, дома — высокие, люди — спешащие, но никто не требовал от неё ничего. Никто не смотрел с осуждением, не сравнивал с другими, не ставил в пример.
Здесь она была просто Лерой — женщиной, которая переехала сюда, чтобы начать заново.
Илья не торопил. Он знал, что после стольких лет напряжения, страха и одиночества ей нужно время. Он не предлагал «всё решить», не говорил «забудь прошлое».
Он просто жил рядом. Утром уходил на работу — программистом в крупную IT-компанию. Вечером возвращался с пакетом продуктов. Готовил ужин, если Лера устала.
Иногда они молчали за столом, но это молчание было тёплым, как плед на диване.
Они не целовались каждый день. Не говорили «я люблю тебя» каждые пять минут.
Но когда Лера просыпалась ночью от тревожного сна, Илья всегда лежал рядом, и его рука лежала на её плече — не крепко, не требовательно, а просто как знак:
*«Я здесь»*.
Сначала Лера не знала, как быть. Она привыкла к тому, что любовь — это боль, что близость — это риск, что доверие — это слабость.
Но Илья не требовал от неё ничего. Он не ждал, что она сразу станет его «женой», не настаивал на регистрации, не спрашивал, когда она начнёт работать.
Он просто дал ей пространство — и время.
А потом, спустя несколько месяцев, Лера сама сказала:
— Я хочу работать.
Илья кивнул:
— Ты можешь делать всё, что захочешь. У тебя есть выбор.
Коллеги уважали её — за тишину, за аккуратность, за то, что она никогда не жаловалась. Иногда ей казалось странным:
как так получилось, что люди могут просто… уважать друг друга?
После обеда она возвращалась домой, готовила ужин, и они с Ильёй смотрели старые фильмы — без субтитров, без споров, просто рядом. Иногда он рассказывал о работе, иногда — о детстве. А однажды, в тишине после фильма, он вдруг сказал:
— У меня есть сын.
Лера замерла. Не от страха, а от того, что почувствовала — это важно.
— Его зовут Вова. Ему пять лет.
Он рассказал всё. О бывшей жене Даше. О том, как они мечтали о ребёнке. О том, как Даша изменилась, когда забеременела — стала холодной, отстранённой, потом — открытой в своих желаниях.
Она не скрывала, что влюблена в женщин. Илья был в шоке. Он не знал, как реагировать. Он не хотел терять ребёнка, поэтому молчал. Прощал. Соглашался на всё.
— Я думал, что если я буду хорошим отцом, хорошим мужем — она останется. Но она ушла. Забрала Вову. Я платил алименты. А потом она начала просить ещё — на носки, на зубную пасту, на игрушки… Я отдавал. Думал: может, это поможет Вове чувствовать себя лучше.
Лера слушала молча. Она знала это чувство — когда отдаёшь всё, лишь бы кто-то остался рядом. Лишь бы не ушёл.
— А потом она стала реже пускать меня к нему. Два года я видел сына раз в месяц. Только переводил деньги. А потом… потом выяснилось, что она брала кредит на машину и платила за него алиментами. На Вову почти ничего не оставалось.
Голос Ильи дрогнул. Он не плакал. Просто сидел, опустив голову.
— Я не сказал ей ничего. Просто… продолжал платить. Потому что боялся, что если скажу — она совсем запретит видеться.
Лера подошла, села рядом, положила руку на его ладонь.
— Ты не виноват.
Он посмотрел на неё — впервые за всё время с настоящей болью в глазах.
— Я просто хотел быть хорошим отцом.
— Ты и есть хороший отец, — сказала она. — Даже если тебе не дают им быть.
***
Спустя месяц Даша написала Илье. Коротко, без эмоций:
> «Можешь приехать в субботу. Вова хочет тебя видеть. Без твоей девки».
Илья показал сообщение Лере. Та кивнула:
— Поезжай. Это твой сын.
Он вернулся поздно вечером. Молчаливый. Уставший. Вова вырос. Говорил мало. Спрашивал только о подарках.
— Он спросил, куплю ли я ему Lego, — сказал Илья, снимая куртку. — Я сказал, что у него уже есть три набора.
— А он?
— Обиделся. Сказал, что я жадный.
Лера не стала ничего говорить. Просто обняла его.
Через две недели Даша снова написала. И снова — только с условием, что Лера не поедет. Илья снова поехал.
На этот раз Вова не захотел гулять. Сидел на диване, играл в телефон, отвечал односложно.
— Он даже не посмотрел на меня, — сказал Илья, когда вернулся. — Как будто я чужой.
Лера впервые почувствовала ревность. Не к Даше — к той жизни, которую Илья потерял. К тому сыну, которого он не мог обнять, не мог уложить спать, не мог защитить.
— Мне не нравится, что ты ездишь к ней, — сказала она тихо. — Она использует тебя. И сына — тоже.
Илья вздохнул.
— Я знаю. Но что я могу сделать? Это мой ребёнок.
— Тогда возьми его с собой. Без неё. Просто погуляйте вдвоём. Или втроём — со мной. Я не враг. Я не мешаю.
Илья задумался. На следующий день он написал Даше:
> «В следующую субботу я забираю Вову на весь день. Без тебя. Если не согласна — не увижу его».
Она ответила через час:
> «Хорошо. Но если он заплачет — это твоя вина».
В субботу Илья приехал за Вовой. Мальчик выглядел растерянным. Но когда увидел Леру — не испугался. Наоборот, улыбнулся.
— Ты та тётя из сообщений? — спросил он.
— Да, — ответила Лера. — Хочешь мороженое?
Они поехали в парк. Катались на каруселях, ели блины, гуляли по аллее. Вова смеялся. Рассказывал, как в детском саду у него лучший друг — Матвей. Как он умеет рисовать динозавров. Как хочет быть космонавтом.
Илья смотрел на него и молчал. В глазах стояли слёзы.
— Он такой… живой, — прошептал он Лере, когда Вова побежал к фонтану.
— Он всегда был таким, — ответила она. — Просто ты не видел.
***
После этой встречи Даша разозлилась. Начала писать Илье по ночам:
> «Ты его перекормил. Теперь он не спит».
> «Купи ему новые кроссовки. Старые порвались».
> «Он просит планшет. В садике все с планшетами».
Лера прочитала переписку и сказала:
— Она специально. Вова скоро пойдёт в школу. Ей нужны деньги на форму, рюкзак, канцелярию. Она знает, что ты не откажешь.
Илья кивнул. Впервые за всё время он не стал спорить. Просто закрыл телефон.
— Хватит, — сказал он. — Я больше не буду платить за то, что она сама должна обеспечить.
Он написал Даше:
> «Я готов видеться с Вовой каждые выходные. Без условий. Но больше не покупаю ничего сверх алиментов. Если не согласна — решим через суд».
Даша не отвечала неделю. Потом написала:
> «Ты жадный. Вова плачет».
Но Илья уже не верил. Он знал: Вова плачет не потому, что ему не купили игрушку. Он плачет потому, что его используют как оружие.
***
С тех пор прошло два года.
Вова пошёл в школу. И почти сразу перестал писать Илье. Иногда — раз в месяц — присылал короткое:
> «Привет. Купи мне наушники?»
Илья отвечал:
> «Привет. Как дела в школе?»
Ответа не было.
Однажды Лера спросила:
— Ты скучаешь?
— Да, — честно ответил он. — Но не по тому Вове, которого я вижу сейчас. По тому, которого я мечтал воспитывать. По тому, который бы знал, что отец его любит просто так.
— Он ещё узнает, — сказала Лера. — Когда вырастет.
— Может быть. А может, и нет. Но я не могу заставить его любить меня. Я могу только быть рядом — если он захочет.
Он больше не нервничал. Не проверял телефон каждые пять минут. Не ждал сообщений. Он просто жил. Работал. Готовил ужины. Смотрел фильмы с Лерой.
Иногда они ходили в кино, иногда — просто гуляли по городу. Иногда молчали. И этого было достаточно.
***
Лера больше не мечтала о побеге. Она не мечтала о чём-то большем. Потому что уже имела всё, о чём когда-то просила судьбу под старой яблоней: дом, где её ждут. Человека, который слышит. Тишину, в которой можно дышать.
Иногда, по вечерам, когда город засыпал, а в окне горел мягкий свет, Лера сидела рядом с Ильёй и думала:
*«Это и есть свобода?»*
И отвечала себе:
*«Да. Потому что я выбираю — каждый день. И каждый выбор — мой».*
Их отношения не были идеальными. У них были плохие дни, усталость, молчание. Но в этом молчании не было страха. В этой усталости — нет отчаяния. В этих днях — жизнь.
Тихая. Спокойная. Настоящая.
И этого было достаточно.