Моя первая и последняя ночная смена на АЗС №7, прозванной в народе «Поплавок», началась до смешного буднично. Мой сменщик, угрюмый мужик лет пятидесяти по имени Петрович, торопливо пересчитывал кассу, бросая на меня короткие, нервные взгляды.
— Значит, так, студент, — прохрипел он, не отрываясь от купюр. — Правила простые. Кофе-машина заправлена, хот-доги не предлагать — всё равно никто не берёт. Если подъедет фура, лей дизель, пока не отщёлкнет. С легковушками проще. Главное, запомни…
Он замолчал и посмотрел на меня. Его глаза, обычно сонные и безразличные, сейчас были полны тревоги.
— После полуночи начнётся. Ты не пугайся. Они тихие. Подъедут, ты выйдешь. Сколько скажут — столько в бак и сунешь. Не бензин, просто пистолет. Сосчитаешь до нужного числа и вытаскивай. Понял?
— Что значит «не бензин»? — не понял я.
— Просто делай, как я сказал! — рявкнул он. — Возьмёшь у них деньги, сдачу не давай. И чеки не пробивай. И самое главное, — он схватил меня за рукав, и его пальцы были холодными и липкими, — если кто-то из них протянет тебе монету… не бери. Слышишь? Никогда. Ни за что. Скажи, что нет сдачи. Соври, что касса сломалась. Делай что хочешь, но монету не бери.
Он выскочил из-за стойки, будто за ним гнались. Уже в дверях он обернулся:
— Удачи, студент. Доживи до рассвета.
Дверь хлопнула. Я остался один посреди островка света на мёртвой, пустой трассе. Я решил, что Петрович просто спятил от ночных смен и одиночества. «Доживи до рассвета»… Ну и шуточки.
Первые два часа прошли в абсолютной тишине. А ровно в полночь, будто по расписанию, на освещённую площадку перед заправкой медленно, беззвучно вкатилась старенькая «копейка».
Она остановилась у второй колонки. Фары не горели. Двигатель не работал. Она просто материализовалась из тьмы. Я вышел из каморки, чувствуя, как по спине поползли мурашки. За рулём никого не было.
Я подошёл ближе. В машине сидели четверо. Семья. Мужчина на переднем пассажирском сиденье, женщина и двое детей — сзади. Они были одеты по-старомодному. И они были мертвы. Я это понял сразу. Их кожа была серой, как мокрая зола. В волосах женщины застряли осколки стекла. Они не дышали. Они просто сидели и смотрели вперёд своими пустыми, немигающими глазами.
Я застыл, не в силах вздохнуть. И тут мужчина медленно, с каким-то неживым, кукольным движением, повернул голову в мою сторону. Его губы беззвучно шевельнулись, сложившись в одно слово: «Двадцать».
В голове у меня всплыли безумные инструкции Петровича. Я снял с колонки пистолет. Дрожащей рукой вставил его в ржавый бензобак. Нажал на рычаг. Счётчик на колонке не двигался. Но я почувствовал… холод. Он пошёл по резиновому шлангу, от пистолета к моей руке. Не морозный, нет. А глубокий, могильный холод, будто из меня вытягивали тепло. Вытягивали жизнь.
Я начал считать. «Один… два… три…»
«…девятнадцать… двадцать».
Я отпустил рычаг и вытащил пистолет. Холод прекратился. Мужчина протянул руку. На его серой ладони лежала потрёпанная советская «трёшка». Я взял её. Она была холодной и сухой, как осенний лист.
Машина беззвучно тронулась и растворилась в ночи.
Я вернулся в каморку. Ноги не держали. Я смотрел на старую советскую трёшку. Это был не сон.
И они поехали. Один за другим.
Старенький «москвич», на заднем сиденье которого сидел пожилой интеллигентный мужчина в строгом костюме. Рядом с ним в чехле стояла виолончель, а на лбу у него темнело страшное ранение. Он попросил «тридцать». Я считал, чувствуя, как слабею. Он расплатился старой, ещё советской двадцатипятирублёвкой.
Разбитый в хлам мотоцикл с коляской, который ехал сам по себе. В коляске сидела девушка в белом платье, перепачканном землёй. «Десять». Она протянула мне хрустящий червонец.
Современный чёрный джип, весь в уродливых вмятинах. Внутри — трое парней в спортивных костюмах. У одного не было половины головы. Он просто показал мне четыре пальца. «Сорок». Он оставил на сиденье новую пятитысячную купюру, холодную, как лёд.
Я понял, что это за место. «Поплавок». Маяк для тех, кто не закончил свой путь на этой трассе. Они всё ещё ехали. В никуда. И им нужно было топливо. Не бензин. Им нужно было немного тепла, немного жизни. А я был заправщиком.
Я почти привык. Я научился не смотреть на их раны. Я научился механически выполнять свою работу. Выйти, сосчитать, взять деньги, смотреть, как они уезжают. Страх притупился, осталась только глухая, выматывающая усталость.
А потом приехала она.
Это был детский трёхколёсный велосипед, увеличенный до размеров автомобиля. Он катился так же беззвучно, переливаясь в свете фонарей своей весёлой, красной краской. На сиденье сидела девочка. Лет шести. В нарядном платьице и с большим белым бантом в волосах. На её лице не было ни царапины. Она была просто очень, очень бледной.
Она остановилась у колонки и посмотрела на меня. В её огромных, тёмных глазах не было пустоты. В них стояла бесконечная, вселенская грусть.
Она не сказала ни слова. Она просто смотрела. Я стоял, не зная, что делать.
Девочка медленно протянула ко мне свою крошечную ладошку. На ней лежала не купюра. На ней лежала маленькая медная монетка. Она не была грязной или старой. Наоборот, она тускло светилась собственным болотным огоньком, и, в отличие от ледяных купюр, от неё исходило едва заметное, манящее тепло.
И в этот момент я вспомнил слова Петровича, его перекошенное от ужаса лицо: «…если кто-то из них протянет тебе монету… не бери».
Я смотрел на эту монетку, на эту девочку. И всё моё существо кричало от жалости. Она была просто ребёнком. Что может случиться от одной маленькой монетки? Это же просто плата. Отказать ей казалось чудовищным.
Я протянул руку, чтобы взять.
Но, глядя в её глаза, за вселенской грустью я увидел что-то ещё. Приглашение. Я понял. Купюры были платой за услугу, частью мира живых. А монета… Монета была из другого мира. Это была их валюта. Плата за проезд в один конец. Принять монету — означало согласиться на их условия. Встать в их ряд. Стать одним из них. Это был не заказ на топливо. Это было предложение новой работы. Навечно.
Моя рука замерла в воздухе. Я смотрел на эту тёплую, светящуюся монетку, и понимал, что это — самый важный выбор в моей жизни. Выбор между жалостью, которая убьёт меня, и жестокостью, которая меня спасёт.
Я медленно, очень медленно, отвёл свою руку и покачал головой.
— Нет, — прошептал я. — Сдачи нет.
Выражение лица девочки не изменилось. Она просто смотрела на меня ещё секунду, а потом так же медленно сжала свою ладошку в кулачок.
Велосипед беззвучно покатился прочь, увозя её в темноту. Не заправленной.
Остаток ночи прошёл в тумане. Я обслужил ещё несколько машин, но делал это как во сне. Холод внутри меня был уже не от них, а от моего собственного поступка.
А потом на востоке забрезжил рассвет. Последняя призрачная машина истаяла в первых лучах солнца. На заправку, скрипя шинами, въехал дребезжащий жигулёнок Петровича.
Он вышел, посмотрел на меня, на пустую трассу, на коробку с мёртвыми деньгами на столе. Он ничего не спросил. Он всё понял по моему лицу.
— Тяжёлая ночка? — хрипло спросил он.
Я молча кивнул.
— Монета была?
Я снова кивнул.
Он надолго замолчал, закурил.
— Правильно сделал, — наконец сказал он, выдыхая дым. — Я в свою первую смену… взял. Еле отмолили.
Я снял с себя рабочую куртку и бросил её на стойку. Взял свой рюкзак. Деньги — и мои, и мёртвые — я оставил.
— Я ухожу, Петрович.
— Знаю, — кивнул он. — Сюда никто на вторую смену не остаётся.
Я вышел на улицу. Утреннее солнце было тёплым, живым. Я пошёл по обочине, прочь от этого места, и не оглядывался. Я не знаю, кто заступил на мою смену на следующую ночь. И я не знаю, хватило ли у него духу отказаться от монеты. Я знаю только одно: на некоторых дорогах лучше вообще не останавливаться. Даже если кажется, что впереди горит спасительный огонёк.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#мистика #страшныеистории #крипипаста #дорожнаямистика