Запах свежескошенного сена щекотал ноздри и кружил голову. Я лежала на спине, заложив руки за голову, и смотрела в тонкие щели между досками крыши, где мелькало чистое летнее небо. Кто бы мог подумать, что в сорок три я окажусь здесь, в старом сеновале, словно девчонка, сбежавшая от забот. А всё — он. Игорь.
Мы познакомились этим летом, когда я, уставшая от московской гонки и разрыва брака, решила вернуться в родительский дом в деревне. Двадцать лет столица вытягивала из меня силы, пока я окончательно не выгорела. Муж ушёл к юной коллеге, дочь Лера улетела учиться в Европу, а я осталась в пустой квартире, полной воспоминаний.
— Наталья Сергеевна! — окликнула меня соседка Марфа Степановна, когда я выгружала чемоданы из такси. — Это что же, обратно к нам?
— Пока на лето, — ответила я, вглядываясь в старый дом. — А дальше видно будет.
— Дом-то ждал тебя, скучал, — всплеснула руками она, подхватив сумку. — После твоей мамы, царствие небесное, как сиротой стоял.
— Пять лет прошло... а мне всё кажется, будто она только вчера тут была.
Деревня встретила меня тишиной и запахом сирени. Узкие тропинки, палисадники с бархатцами, яблони, склонённые над заборами… всё было родное, но будто из чужой жизни.
— А у нас тут сосед новый объявился, — болтала Марфа Степановна, шагая рядом. — Игорь Павлович. С виду городской, а к земле подошёл как надо.
— Ну и как, прижился? — спросила я без особого интереса.
— Ещё как! Поля купил, коров завёл, дом Петровичей отстроил. Мужик — что надо! Да и вдовец, к слову, — она прищурилась многозначительно.
— Вы опять за старое, Марфа Степановна? — я усмехнулась. — Мне сейчас нужен покой, а не женихи.
— Я что? Я ничего, — сделала вид, что обиделась соседка. — Сама увидишь, какой человек.
Первые дни ушли на хлопоты: я мыла окна, перебирала старые вещи, приводила в порядок огород. Вечерами сидела с чаем на крыльце и смотрела, как солнце тонет за лесом. Внутри что-то оттаивало.
С Игорем мы столкнулись на рынке. Я перебирала помидоры, когда услышала за спиной низкий голос:
— У Веры Николаевны самые сладкие. Не прогадаете.
Обернулась — и встретила взгляд ясных, голубых глаз. Высокий мужчина, лет сорока пяти, с загорелым лицом и выгоревшими на солнце волосами.
— Спасибо за совет, — улыбнулась я, чувствуя лёгкое смущение.
— Вы ведь Наталья? Дочка Сергея Ивановича? — спросил он.
— Да. А вы?..
— Игорь Павлович. Но проще — Игорь, — он протянул ладонь. Тёплую, мозолистую. — Землю рядом с вашими огородами выкупил. Теперь соседи.
— Так вот о ком мне уши прожужжали, — хмыкнула я. — Марфа Степановна уже канонизировать вас готова.
— Надеюсь, не за грехи, — в уголках его глаз мелькнули смешинки.
— Скорее за добродетели, — рассмеялась я. — Тут о вас только хорошее.
— Это уж слишком, — он засмеялся. — Я просто делаю то, что нравится. Кстати, хотите посмотреть хозяйство?
— С какой стати? — насторожилась я.
— Чтобы познакомиться получше, — он пожал плечами. — Не каждый день в нашу глушь такие женщины возвращаются.
— А с чего вы решили, что я интересная?
— По глазам видно, — ответил он без улыбки. — Ну так как?
— Ладно, — неожиданно для себя согласилась я. — Только я сразу предупреждаю: коровы и куры — не моя страсть.
— Тогда найдём другую тему, — он легко кивнул.
Его ферма оказалась аккуратной и живой: коровы, птица, пшеничное поле. Всё ухожено, с заботой.
— Сам всё тянешь? — удивилась я.
— Есть помощники, — усмехнулся он. — Но большую часть делаю лично. После развода понял: нужно менять жизнь. Продал бизнес в Питере, купил землю. И, знаешь, ни разу не пожалел.
— Я тоже после развода, — призналась я сама не ожидая. — Только пока не нашла направления.
— Вот и ищи, — сказал он просто. — Никогда не поздно. Я вот в сорок пять начал заново. И это оказалось лучшим решением.
Так мы и разговорились. Потом был ужин на его веранде, разговоры о прошлом и будущем, шутки и долгие взгляды. А главное — чувство, что с этим человеком рядом легко.
Мы начали видеться почти каждый день. То Игорь заглядывал подправить покосившийся штакетник, то я приносила пирог из ранних яблок. Деревня, как водится, зашепталась, но мне было удивительно всё равно: в груди впервые за долгое время жило тихое, упрямое счастье.
— Не смущает, что нас обсуждают на каждом крыльце? — спросила я как-то у реки, глядя, как камешек, пущенный его рукой, скачет по воде.
— А должно? — он пожал плечами. — Нам по сорок с гаком. Не детсад, чтобы прятаться за сараями.
— И всё-таки…
— Наталья, — он повернулся ко мне. — Ты мне нравишься. Очень. И, кажется, это взаимно. Я ошибаюсь?
— Не ошибаешься, — сказала я тише воды.
— Тогда чего мы боимся? Жизнь короткая. Глупо разменивать её на сомнения.
— Я боюсь снова проглотить крючок, — честно ответила я. — Поверить — и ошибиться.
— Ошибаются все, — он легко коснулся моего плеча. — Но отказываться от шанса на счастье — вот это по-настоящему страшно.
К вечеру небо потемнело. С севера тянуло грозой.
— Не дойдём, — прикинул Игорь шаг, — свернём в моё сено, переждём ливень.
Мы успели нырнуть в старый сеновал за минуту до того, как дождь ударил по жестяной крыше. Воздух наполнился терпким запахом травы и тёплой пыли. На миг мы просто сидели, слушали барабанный бой дождя и молчали.
— Уютно у тебя тут, — сказала я, устраиваясь на мягкой копне. — В детстве казалось, что на сеновале мир оставляет тебя в покое.
— Он и сейчас умеет, — улыбнулся Игорь. — По крайней мере, когда ты рядом.
Свет проходил тонкими лезвиями сквозь щели в досках. Его глаза в полутьме были почти чёрными, и в этом взгляде было то спокойствие, которого мне не хватало.
— Я боюсь, что ты уедешь, — выдохнул он вдруг. — Решишь: «Показалось», — и вернёшься в свои стены.
— А я боюсь, что это сон, — ответила я. — Но просыпаться не хочу.
Он взял мою ладонь — просто, без жестов «на публику». И этого касания оказалось достаточно, чтобы мир сузился до стука дождя и нашего дыхания. Он наклонился, я встретила его посередине. Поцелуй вышел немного неловким — как у тех, кто снова учится быть смелым, — но тёплым и настоящим.
— Прости, если тороплю, — прошептал он, отстраняясь на полслова.
— А я не хочу медлить, — ответила я и улыбнулась.
Дальше всё произошло так, как иногда и должно происходить: без красивых поз, без заготовленных реплик. Сено шуршало, крыша билась дождём, а мы оба словно вспоминали язык, на котором давно не говорили. Он оказался внимательным и бережным, я — живой и бесстрашной. Ничего лишнего — только тепло, доверие и чувство, что на этот раз — про нас.
Потом мы лежали, укрывшись его курткой. Игорь водил пальцем по моей щеке, говорил о звёздах, которых не видно из-за туч, и смеялся так же тихо, как дышал.
— Знаешь, — сказал он, целуя мои пальцы, — увидел тебя на рынке и подумал: «Вот она». Глупая мысль для взрослого мужика, но я в неё поверил.
— Не глупее, чем влюбиться на сеновале в сорок три, — ответила я. — Представляешь, как Марфа Степановна обрадуется?
— Первая побежит объявление писать на доску у клуба, — он тоже рассмеялся. — «Нашла счастье — подтверждаю!»
Мы смеялись до слёз, а потом смех сам собой перешёл в тишину.
— Я люблю тебя, Наталья, — сказал он вдруг спокойно, без пафоса. Как факт.
— Игорь… — я закрыла глаза, чтобы не расплакаться. — Я тоже. Вот так просто.
Дождь редел. Сквозь щели проступало вымытое небо. Я понимала: бояться есть чего — прошлого, слухов, собственных сомнений. Но в эту минуту страхы казались бумажными.
— Я не хочу возвращаться в Москву, — произнесла я наконец то, что давно зрело. — По крайней мере — не жить там.
— Останься, — он поднялся на локоть, вглядываясь в меня. — Если ты не против — останься со мной.
— Против? — я подтянула его за ворот. — Я за.
Гроза ушла куда-то за лес. Мир стал свежим и тёплым, как после исповеди. Новый день ещё не начался, но я уже знала: он будет нашим.
Звонок раздался ранним субботним утром. Я колола щепки для самовара, когда в кармане затрещал телефон. На экране высветилось имя дочери.
— Мам, ты где? — голос Леры звучал напряжённо. — У тебя же билет был на прошлой неделе! Почему не вернулась?
Я присела на ступеньки, прижимая телефон к уху. О билете я совсем забыла.
— Всё в порядке, милая. Просто решила остаться дольше.
— Насколько дольше? — в её голосе послышалось подозрение.
— Думаю... насовсем.
На другом конце повисла тишина.
— Насовсем?! — наконец выдохнула она. — Ты что, с ума сошла? А работа? А квартира? А я?
— Работу можно найти где угодно. Квартиру сдадим. А ты учишься в Европе, приезжать будешь на каникулы.
— Мама, — голос дочери стал жёстким, — папа говорил, что у тебя депрессия после развода, но я не думала, что всё настолько. Вернись в Москву. Возьми себя в руки!
— Причём тут депрессия? — во мне закипало раздражение. — Я просто нашла место, где чувствую себя живой. Где мне хорошо.
— В этой дыре? — фыркнула Лера. — Мам, ты городской человек. Что ты будешь там делать зимой? Болото, холод, ни театров, ни нормальных кафе…
— Зато тут есть жизнь, настоящая, — вздохнула я. — И человек, который мне дорог.
— Что?! — сорвалась дочь. — Ты там с кем-то связалась? Мам, тебе сорок три! Очередной деревенский проныра глаз положил на твою московскую квартиру?
— Лера! — я повысила голос. — Перестань! Игорь не такой. Он бывший бизнесмен, у него ферма, дом, земля. Ему моя квартира ни к чему.
— Конечно-конечно, — скривилась она. — Альфонс с опытом.
— Всё, хватит! — я едва удерживала злость. — Ты просто не можешь смириться, что я счастлива.
Тишина. А потом тихое:
— Мама... Я приеду. На следующей неделе. Познакомлюсь с этим твоим фермером. И увезу тебя домой.
— Лера, подожди…
Но она уже отключилась.
Я сидела на крыльце с дрожащими руками. Конечно, я ожидала сопротивления, но не такого яростного. Неужели дочь считает, что у меня нет права на новую жизнь?
В это время в калитку вошёл Игорь с корзиной овощей.
— Смотри, какие помидоры уродились, — сказал он весело, но, заметив моё лицо, посерьёзнел. — Что случилось?
— Лера звонила, — ответила я. — Едет сюда. Хочет познакомиться.
— Ну и прекрасно, — сказал он и присел рядом. — Давно пора.
— Ты не понял, — я посмотрела ему в глаза. — Она уверена, что я потеряла голову. Что ты пользуешься мной. Она хочет увезти меня обратно.
Игорь вздохнул и крепко сжал мою ладонь.
— Пусть приедет. Увидит всё сама. Я ничего скрывать не собираюсь.
Но его уверенность не перешла на меня. Весь день я ходила как в тумане, представляя встречу. Лера всегда была упрямая, в отца. Если она что-то решила — переубедить её непросто.
Я встретила дочь на станции в пятницу. Загорелая, в джинсах и белой футболке, с модным рюкзаком за плечами — взрослая, независимая, совсем не девочка.
— Мама, — она обняла меня коротко. — Ты выглядишь… по-другому.
— Лучше или хуже? — я улыбнулась.
— Иначе, — пожала плечами Лера. — Загорела, похудела. И волосы распустила.
— Мне так больше нравится, — я подхватила её рюкзак. — Поехали, велосипедом быстрее.
— Велосипедом? — она округлила глаза. — Ты серьёзно?
Дорогу до дома мы ехали молча. Лера разглядывала поля и деревенские дома так, будто попала в другой мир.
— Ну где твой фермер? — спросила она уже у калитки.
— На хозяйстве. Придёт вечером. Хочет познакомиться.
— Я тоже, — сухо бросила дочь. — Очень хочу посмотреть, что за чудо.
Вечером в дверь постучали. Игорь вошёл с букетом полевых цветов.
— Привет, Наташа, — сказал он и протянул мне букет. — Это тебе.
— Спасибо, — я улыбнулась, а сердце заколотилось. — Лера, познакомься: это Игорь.
Дочь вышла в прихожую, скрестив руки на груди. Взгляд — холодный, изучающий.
— Здравствуйте, — произнесла она сухо.
— Привет, Лера, — он протянул руку. — Рад встрече.
Она нехотя пожала, тут же снова скрестив руки.
— А я о вас впервые услышала совсем недавно.
— Это правда, — спокойно ответил Игорь. — Мы знакомы недолго.
— Но мама уже решила всё бросить и остаться тут. Из-за вас.
— Не из-за меня, — мягко сказал он. — Она делает выбор сама. Я лишь рад, что он совпал со мной.
За ужином Лера засыпала его вопросами: о прошлом бизнесе, о причинах переезда, о ферме. Он отвечал спокойно, без раздражения. Я смотрела и понимала: напряжение тает, но осторожно.
Позже, в саду, Лера остановила меня.
— Мам, — сказала она серьёзно. — Это точно не сиюминутная блажь? Не реакция на развод?
— Нет, — ответила я твёрдо. — Это новая жизнь. И я хочу, чтобы ты была её частью.
Она смотрела на меня долго, а потом вдруг расплакалась.
— Я боялась, что ты пропадёшь. Что всё рухнет. А ты… жива.
— Жива, — обняла я её. — И, наконец, счастлива.
Зима в деревне оказалась не такой сказочной, как в моих мечтах. Сугробы заваливали дорогу, печь требовала дров трижды в день, вода в колодце замерзала до самого ведра. Но эти трудности почему-то не тяготили — наоборот, делали жизнь плотнее, ощутимее. Мы с Игорем вечерами сидели у печки, слушали потрескивание дров и строили планы: он говорил о расширении фермы, я подумывала открыть рукодельную мастерскую для женщин в деревне.
Казалось, всё наконец встало на свои места.
И вдруг февральским утром Игорь примчался ко мне бледный, как снег за окном.
— Что случилось? — спросила я, впуская его в дом.
— Кирилл… — коротко сказал он. — Авария. Тяжёлая.
— Господи, — у меня перехватило дыхание. — Он…
— Жив, — Игорь снял шапку и сжал её в руках. — Но нужна операция. Сложная. Дорогая. И я должен быть рядом.
— Конечно, — я обняла его. — Когда уезжаешь?
— Сегодня вечером, — он посмотрел прямо мне в глаза. — Наташа, я не знаю, как надолго. Может, на месяц, может, на полгода. Всё зависит от реабилитации.
— Я понимаю, — сказала я тихо. Сердце сжалось от боли, но другого ответа быть не могло. — Делай, что нужно. Кирилл сейчас важнее всего.
Он помолчал, потом вдруг выдохнул:
— Поехали со мной. В Питер.
Я замерла. Петербург? Вернуться в город, когда я только-только обрела покой здесь?
— Игорь, я… — слова застряли.
— Всё понимаю, — усмехнулся он горько. — Ты только устроилась здесь. Деревня стала твоим домом.
— Дело не в этом, — я села за стол, пытаясь собрать мысли. — Я просто боюсь быть лишней. Там будет твоя бывшая… вы вдвоём рядом с сыном…
— Стоп, — он резко перебил. — Ты ревнуешь?
— Я… не знаю, — опустила глаза. — Я боюсь, что тебе снова станет ближе она. В трудную минуту…
— Наташа, — он рассмеялся, хотя смех был нервным. — С Ольгой мы развелись шесть лет назад. У неё своя семья, муж, ребёнок. Мы общаемся только ради Кирилла. И только.
— Правда? — я почувствовала, как с души спадает тяжесть.
— Чистая правда, — он взял меня за руки. — И именно поэтому я хочу, чтобы ты была рядом. Чтобы Кирилл увидел нас вместе. Чтобы мы стали семьёй.
— Семьёй, — повторила я. — Ты уверен?
— Абсолютно. — Его взгляд был твёрдым. — Наташа, я люблю тебя. И хочу, чтобы мы были вместе в радости и в горе.
Я молчала несколько секунд, а потом кивнула:
— Хорошо. Я еду с тобой.
Он замер, будто не поверил.
— Правда?
— Правда, — я улыбнулась. — Один раз я уже всё бросила и начала сначала. И ни разу не пожалела. Почему бы не повторить?
Он обнял меня так крепко, что я впервые поняла: какой же он напуган. Как страшно ему за сына. И как важно, что я рядом.
— Мы справимся, — прошептала я ему в плечо. — Обязательно справимся.
Петербург встретил нас промозглым ветром и моросью. Мы сняли небольшую квартиру неподалёку от больницы. Первые дни были сплошным туманом: врачи, обследования, поиски денег на операцию. Страховка покрывала только часть, остальное Игорь закрывал как мог.
Кирилл оказался высоким, светловолосым парнем с отцовскими глазами и упрямым подбородком. Смотрел на меня настороженно, но без злости.
— Так это вы увели отца в деревню? — спросил он, когда мы остались вдвоём.
— Скорее наоборот, — я улыбнулась. — Он сам туда уехал. А я пошла за ним.
— Странно, — пробормотал он, морщась от боли. — Всегда знал его как городского — костюмы, встречи, рестораны… а теперь поля и коровы.
— Люди меняются, — пожала я плечами.
— Видимо. — Он замолчал, а потом добавил: — Но я вижу, что он счастлив. Даже сейчас. И это главное.
— Он очень любит тебя, — сказала я.
— А вы его? — Кирилл посмотрел прямо в глаза.
— Да, — ответила я просто. — По-настоящему.
Он прикрыл глаза, выдохнул:
— Ну тогда ладно. Будем считать, что я согласен.
— Спасибо за благословение, — пошутила я.
Он впервые улыбнулся.
Операция прошла успешно. Впереди была долгая реабилитация, но главное — Кирилл выжил. Игорь проводил в больнице почти всё время, а я вдруг поняла: Петербург очаровал меня. Его дождливое небо, старые дворцы, неспешный ритм — всё это было другим, не похожим на Москву.
Теперь у нас впереди стоял новый выбор.
Когда Кирилла перевели в реабилитационный центр, мы впервые за много недель смогли выдохнуть. Вечерами гуляли по набережным, под дождём и фонарями, и впервые заговорили о будущем.
— Что дальше? — спросил Игорь, когда мы сидели на гранитной скамейке у Невы. — Вернёмся в деревню?
— А ты хочешь? — я посмотрела на него.
— Честно? Не знаю, — он пожал плечами. — Артёму ещё долго нужна помощь. Да и… я вдруг понял, что скучал по городу. Не по бизнесу — по самому городу.
— Я тоже, — призналась я. — Деревня — это прекрасно, но… не обязательно ведь выбирать.
— В смысле? — он нахмурился.
— Можно жить и там, и здесь, — сказала я. — Летом — на ферме, зимой — в Петербурге. Хозяйство можно доверить управляющему. А здесь ты сможешь найти новое дело.
— А ты? — он внимательно посмотрел на меня.
— Я тут встретила подругу. Она предложила поработать в её галерее. Забавно, я ведь когда-то училась на искусствоведа, просто давно забыла об этом.
— Ты серьёзно? — он удивлённо поднял брови.
— Более чем. — Я улыбнулась. — Видишь, мы ещё многое можем открыть друг в друге.
— И это чудесно, — он обнял меня. — У нас впереди вся жизнь, чтобы узнавать друг друга заново.
— Вся жизнь? — я заглянула ему в глаза. — Похоже на предложение.
— А если и так? — он стал серьёзен. — Наташа, мы столько всего прошли за эти месяцы. И я понял одно: хочу быть с тобой. В деревне, в городе, где угодно. Главное — вместе.
— Я тоже, — сказала я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Главное, вместе.
Мы поженились следующим летом в деревенской церкви. Скромно, но по-настоящему. Лера приехала из Европы, Кирилл — уже уверенно стоящий на ногах — из Петербурга. Марфа Степановна рыдала и приговаривала:
— Я же говорила! Я всегда говорила!
Нашим решением стало жить на два дома. Зимой — в Петербурге: я работала в галерее, Игорь консультировал начинающих фермеров. Летом — в деревне: ферма процветала под присмотром толкового парня из соседнего посёлка. Это была не идеальная, но рабочая схема.
Я вдруг поняла: самое ценное в жизни — не место и не статус, а возможность быть собой. Настоящей, живой, любимой. Иногда это открывается в тишине деревни, иногда — в шуме города. А иногда — просто рядом с человеком, рядом с которым ты везде дома.
Мы по-прежнему любили вечерами уходить на сеновал. Слушать кузнечиков, гулкий ветер в листве и вспоминать, как всё началось.
— О чём думаешь? — спросил Игорь в один из таких вечеров.
— О том, как странно всё сложилось, — улыбнулась я. — Я приехала залечить раны, а нашла новую жизнь. И тебя.
— А я приехал начать всё заново — и тоже нашёл тебя, — он наклонился и поцеловал меня.
— Любовь на сеновале, — рассмеялась я. — Кто бы мог подумать?
— Жизнь непредсказуема, — ответил он. — И в этом её счастье.
В щелях крыши светились звёзды. Кажется, снова собирался дождь. Но нам было всё равно. Мы были дома.