Наталья Назарова — имя, которое сегодня почти никто не вспомнит. Но когда-то её ставили рядом с самой Раневской. Не за подражание и не за эпатаж, а за редкий дар: входить в роль так, будто это не игра, а сама жизнь. Коллеги смотрели на неё и терялись — перед ними актриса или настоящая героиня пьесы?
У неё было всё, чтобы рвануть в легенды: голос, пластика, умение за минуту перейти от лёгкой комедии к тяжёлой драме. В ней видели будущее советского кино. Она могла стать символом целой эпохи. Но вместо этого зритель запомнил её по крошечным эпизодам — ярким, как вспышка, и таким же коротким. А потом Назарова исчезла. Бесследно.
Исчезновение не было прихотью или тихим уходом на пенсию. Оно имело конкретную причину — одну ночь, один удар, одно «после», которое перечеркнуло всё «до». Но до этой трагедии Назарова успела прожить яркую, стремительную молодость.
Она родилась в солнечной Алма-Ате, в семье, где царили порядок и строгий расчёт. Отец — военный лётчик, человек дисциплины и риска. Мать — бухгалтер, привыкшая считать каждую копейку. Казалось, дочь должна была впитать всё то же: железную собранность и холодный ум. Но Наташа выбрала иной путь.
Школьные спектакли стали для неё не игрой, а подлинной необходимостью. Она выходила на сцену так, будто там решалась её жизнь. В этих ролях была не просто девочка из Алма-Аты — там уже появлялась будущая актриса. Родители увидели это и, вопреки практичности, поддержали: пусть идёт в Москву, пусть штурмует сцену.
Москва встретила её иначе, чем большинство провинциалок. Она не была застенчивой или робкой. У Натальи был план: только Щепкинское училище. С первой попытки поступила. Но уже через год поняла — рамки слишком узки. Слишком много правил, слишком мало воздуха. И тогда, не раздумывая, перевелась в Школу-студию МХАТ. Там она нашла свой масштаб.
В новой среде Назарова не затерялась. Она сразу стала душой курса: шумная, энергичная, с заразительным смехом. Соседка по комнате Татьяна Бронзова вспоминала: «С Наташкой скучно не бывало. Она умела превратить даже зубрёжку этюдов в игру».
Казалось, в ней уживались два разных человека. С одной стороны — заводила, вечный источник идей и веселья. С другой — актриса, которая мгновенно собиралась, стоило услышать слово «сцена». Внутренний переключатель срабатывал безупречно: из весёлой девчонки она превращалась в предельно сосредоточенную артистку, готовую рвать зал на части.
Однажды на спектакле произошёл случай, который стал легендой среди её однокурсников. Партнёр по сцене не рассчитал силу — и сломал ей руку прямо во время игры. Назарова стиснула зубы и доиграла сцену до конца. Только за кулисами позволила себе выдохнуть и прошептать: «Как же мне больно…». В этом эпизоде был весь её характер: терпеть, но не сдаваться, пока занавес не опущен.
С дипломом Школы-студии дорога в МХАТ была открыта. Назарова вошла в труппу так, словно всегда там была. Режиссёры сразу заметили её. Сначала эпизоды, потом всё сложнее и интереснее роли. Театр принял новенькую тепло. Но одно исключение всё же было.
Наталья, по своей открытости, попыталась наладить контакт с Еленой Прокловой. Но наткнулась на ледяную стену отчуждения. Этот холод быстро перерос в настоящую вражду, и закулисные стычки стали привычным фоном. Для Назаровой это было болезненно: она не понимала, почему искренность встречает такую жёсткость. Но факт оставался фактом — с Прокловой у неё началась личная и профессиональная война, которая отравляла атмосферу годами.
Театр давал Назаровой роли и аплодисменты, но её манил экран. Она грезила о большом кино, о тех самых ролях, которые вписывают актёра в золотую историю. Хотела — и могла — сыграть женщину на грани, героиню, о которой потом говорят десятилетиями. Но режиссёры словно сговорились. Главных ролей не давали. Ей доставались эпизоды.
И вот тут проявилась её особенность. Даже несколько минут экранного времени у Назаровой превращались в полноценную историю. Она входила в образ так глубоко, что зрители запоминали именно её, а не «звезду», заявленную в титрах. Так появилось её негласное звание — «королева эпизода».
Людмила Гурченко как-то говорила, что Назарова обладает редким даром: вынырнуть в кадре всего на миг и всё равно перетянуть внимание на себя. В этих мгновениях рождался парадокс: актриса второго плана была талантливее и ярче многих, кто занимал первые.
Личная жизнь тоже шла по парадоксальному сценарию. Её первый муж, театровед Вячеслав Обросов, казался идеальной партией. Внешне их союз выглядел гармоничным. Друзья восхищались: «Как они дополняют друг друга!». Но за красивой картинкой скрывался разлом. Развод случился быстро и тихо. Никто до конца так и не понял причины. Одни говорили — алкоголь. Другие — желание мужа иметь детей, на что Назарова не решалась: боялась, что материнство «украдёт время у сцены». Третьи шептали: её мощная энергетика просто задавила более мягкого Обросова.
После развода в её жизни появился другой человек — Юрий Богатырёв. Их свели съёмки в передаче «Будильник». Дружба быстро стала привязанностью. Слухи о том, что Богатырёв не интересовался женщинами, ходили в театральной среде открыто. Назарова, возможно, знала, возможно, догадывалась. Но рядом с ним ей было спокойно. Она принимала его таким, какой он есть.
Именно поэтому его смерть стала для неё катастрофой. Назарова ходила на его могилу почти как в храм. Сидела там часами, разговаривала с ним, плакала, жаловалась на судьбу. Он был её опорой, пусть и недостижимой, а теперь его не стало. Эта потеря ударила по ней сильнее, чем любой провал в карьере.
Но впереди её ждал новый, куда более страшный удар — тот самый вечер, который разделил жизнь на «до» и «после».
Поздний вечер. Репетиция закончилась, и Назарова шла домой по тёмной улице. Она спешила, думая о завтрашнем дне, о роли, о привычных делах. Но за спиной внезапно выросла тень. Удар был быстрым, жестоким — и её жизнь переломилась.
Нападавший исчез в темноте. Случайные прохожие успели вызвать скорую. Назарову доставили в больницу, и врачи спасли её. Но то, что произошло дальше, оказалось страшнее самой атаки. Тяжёлая черепно-мозговая травма превратила успешную актрису в беспомощного ребёнка. Она заново училась говорить, заново держать ложку, заново двигаться.
Физически она постепенно встала на ноги. Но последствия были неумолимы: провалы в памяти, странные страхи, подозрительность. Она начала видеть заговоры в каждом движении коллег. Казалось, весь мир ополчился против неё.
Самый громкий эпизод случился прямо на сцене. В руках Назаровой оказалась огромная портновская булавка. Она вышла к Елене Прокловой — своей давней сопернице. Зал замер. Казалось, сейчас случится трагедия. Но Назарова резко выбила стул из-под Прокловой, уложив её на пол.
Для труппы это стало последней каплей. Руководство мягко, но жёстко предложило ей уйти по собственному. И отправиться к врачу. Диагноз прозвучал как приговор: шизофрения.
Театр, который был её жизнью, закрылась для неё навсегда. Осталась маленькая квартира, пожилая мать и болезнь, медленно съедавшая разум. Мир сузился до четырёх стен.
Но даже в этом состоянии Назарова жила контрастами. В минуты просветления она выходила к людям. Могла тихо спеть на рынке за овощи. Могла попросить милостыню. Для прохожих это была странная сцена: заслуженная артистка, когда-то блиставшая в МХАТе, теперь пела на базаре.
А потом снова наступал провал — и квартира превращалась в хаотичный склад. Назарова тащила домой случайные предметы, видела в них «реквизит». Тараканы, затхлый воздух, соседи, которые с опаской обходили её дверь.
И всё это — жизнь женщины, которую когда-то сравнивали с Раневской.
После ухода из театра Назарова оказалась в изоляции. Болезнь постепенно стирала границы между реальностью и её внутренним хаосом. Она почти не выходила из дома, а редкие визиты врачей вызывали в ней панику. Родственники отдалились, соседи — сторонились. Мир, в котором когда-то звучали аплодисменты, превратился в крошечную клетку с телевизором, вязальными спицами и вязью собственных страхов.
После смерти матери её одиночество стало окончательным. Нищенская пенсия по инвалидности едва хватала на пропитание. Актриса, когда-то державшая зрительный зал на одной эмоции, теперь обменивала песни на рынке на овощи. Иногда просто просила милостыню.
В 2010 году её жизнь на короткое время вновь оказалась в центре внимания. Программа «Пусть говорят» во главе с Андреем Малаховым нашла её в страшной квартире, полной тараканов и хлама. Назаровой сделали ремонт, подарили иллюзию возвращения к нормальной жизни. Несколько месяцев она словно ожила: улыбалась, благодарила, даже строила планы. Но болезнь была сильнее.
В 2020 году случилось чудо: уже глубоко больная, она сыграла небольшую роль в сериале «Золотой папа». Это стало её последним выходом к зрителям — прощальным поклоном актрисы, которая когда-то могла стать легендой.
Потом снова тишина. Последние годы её окружали только врачи и редкие визиты коллег из Союза театральных деятелей. Дальние родственники избегали встреч, словно стыдились её. Назарова вязала и вышивала — иконы, пейзажи, портреты. В этом была её последняя терапия, её способ бороться с пустотой.
В 2022 году Натальи Назаровой не стало. Заслуженной артистке было 72. Прощание прошло тихо, почти незаметно. Без толпы, без больших речей. Так ушла женщина, у которой было всё, чтобы взлететь — и всё, чтобы упасть.
Судьба Назаровой — это история не только таланта, но и хрупкости. В моём Телеграм-канале я собираю такие биографии: о людях, которых мы помним, и о тех, кого слишком быстро забыли. Подписывайтесь, пишите комментарии — чьи судьбы стоит разобрать, где я могу ошибаться. И буду благодарен вашей поддержке донатами — они помогают продолжать эту работу честно и глубоко.