Он сидел на кухне в тишине новой, чужой еще квартиры и слушал, как тикают часы. Они отсчитывали секунды его старой жизни, которая рассыпалась, как песочный замок. Подписывая бумаги о разводе, он думал, что вздохнет полной грудью. Ведь дышать в браке с Лерой становилось все труднее с каждым годом.
Их брак был похож на красивую, но тесную клетку. Он — преуспевающий строитель, сильный, надежный. А для Леры — просто функция. Муж. Добытчик. Нянька. Тот, кто выполняет желания. «Саша, нужно то… Саша, сделай это…» Он давно перестал быть для нее человеком со своими «хочу» и «мне больно». Его мечты о тихом вечере тонули в грохоте её «надо». Его увлечения назывались «ерундой», его усталость — «симуляцией». Он был фоном, реквизитом в спектакле её жизни.
Когда Лера подала на развод — он поставил подпись. А через час его накрыла волна такого леденящего ужаса, от которого свело живот. Что он наделал? Он потерял семью. Дом. Жену, которую когда-то, кажется, любил до дрожи в коленях. А главное — детей. Сына, который смотрел на него с холодным непониманием. И дочку, которая раньше обнимала его так, будто он — центр вселенной.
И в эту черную дыру его отчаяния пришел свет. Её звали Вика. Они познакомились случайно, за месяц до развода, в кофейне. Она увидела его боль, даже сквозь натянутую улыбку. Не лезла с расспросами, просто была рядом. Слушала. Говорила: «Ты заслуживаешь быть счастливым». Она любила его. Искренне, беззаветно, всей душой. И он тянулся к этому теплу, как замерзший к костру.
Он начал метаться.
С Викой было легко. Она радовалась его успехам, жалела в неудачах и не требовала взамен его душу. Она дарила её ему, свою душу, открытую и беззащитную.
А потом он заезжал к Лере за вещами, видел свою дочку, которая плакала и не хотела его отпускать, и сердце разрывалось на части. Может, все еще можно исправить? Вернуть. Сделать вид, что ничего не было. Ради детей. Ради призрака прошлого, который он по глупости принял за любовь.
Он обманывал себя и их всех.
Он говорил Вике: «Мне нужно время, тут дети… Я не могу просто все бросить». А сам приезжал к ней, чтобы согреться, напиться её любви, и снова убегал в свой лабиринт тоски и чувства долга.
Однажды вечером они лежали в постели, и Вика, прижавшись к его плечу, тихо сказала:
— Я бы пошла за тобой куда угодно. Даже на край света. Ты это знаешь?
Он знал. Но не верил. Как можно так любить его? Его, неудачника, развалившего семью, слабака, который мечется между двумя женщинами. Его собственные страдания были таким громким шумом, что он не слышал тихого звона её разбитого сердца.
Он не видел, как она плачет в подушку после его ухода. Не видел, как тускнеет свет в её глазах, когда он в очередной раз говорил: «Я не могу её бросить, она мать моих детей». Он думал, что она сильная, что она выдержит. Он принимал её любовь за данность, как когда-то Лера принимала за данность его служение.
Он был так занят спасением того, что уже умерло, что не видел, как губит то, что было живо и так безгранично его любило. Он разрывался между призраком прошлого и реальным, горячим, преданным сердцем, которое билось рядом.
И не понимал, что, боясь сделать больно бывшей жене, которая уже давно его не любила, он ежедневно убивал ту, что любила его больше жизни.
Его новая свобода оказалась самой страшной тюрьмой. А ключ от неё лежал в руках у женщины, которая смотрела на него влажными глазами и ждала, когда же он, наконец, увидит не призраков из прошлого, а её — настоящую, единственную, готовую на всё. Ждала, пока её терпение не лопнет.