- Машка, доченька... Восемнадцать тебе только, а я на тебя такую ношу взваливаю. Настьку береги. Слышишь? Не отдавай ее никому. Ни теткам, ни в детдом. Сама подними. Обещай мне.
Что я могла сказать? Кивнула только, а в горле ком такой, что ни слова не выдавить.
- Трудно будет, - продолжала мать, и голос ее все слабел, будто уходил куда-то вглубь. - Люди судить станут, говорить всякое. Мол, молода еще ты, не справишься. Не слушай никого. Настька - это все, что от нас с отцом осталось. Родная кровь. Не предавай ее...
К утру мать отошла. Тихо так, незаметно, будто просто уснула. Я даже не сразу поняла - сидела, держала ее руку, а она уже остывать начала.
После похорон жизнь пошла как-то сама собой.
Я на ферму устроилась дояркой - работа тяжелая, но платили сносно, да и молоко иногда перепадало. Вставала в четыре утра, бежала на утреннюю дойку, потом домой - Настьку в школу собрать, обед сготовить. После обеда опять на ферму, к вечерней дойке. Возвращалась, уроки с Настькой делали, ужинали чем бог послал, и спать. И так день за днем, неделя за неделей.
Степан появился в конце августа. Приехал из района, купил соседний дом, что после смерти деда Прохора пустовал.
Мужик видный: высокий, плечистый, борода окладистая, глаза карие, смеющиеся. Тридцать пять ему было, как я потом узнала. На своей машине ездил, не новой, конечно, но на ходу. Завел небольшое хозяйство: десяток кур, двух коров, поросят. Говорили, что в городе у него какой-то бизнес был, да прогорел, вот и подался в деревню, начинать сначала.
Познакомились мы случайно.
Настька с подружками за грибами в лес убежала, а я белье во дворе развешивала после стирки. Ветер поднялся, сорвал простыню, понесло ее прямо к Степановому забору. Я за ней , а она уже на его яблоню зацепилась, высоко. Стою, думаю, как достать, и тут он выходит из дома.
- Что, хозяйка, помощь нужна? - спрашивает и улыбается так, что я смутилась вся.
Полез на яблоню, достал простыню, подал мне. Руки у него большие, теплые, мозолистые - видно, что к работе привычные. Разговорились. Оказалось, он и правда из города, инженером работал на заводе, потом свою мастерскую открыл - машины ремонтировал. Да не пошло дело, долги накопились, пришлось все продать и уехать.
- Здесь спокойнее, - говорит. - И воздух другой. В городе задыхался последние годы.
С того дня начал заходить. То молока купить, то яиц. Потом и без повода стал заглядывать - то гвоздей принесет, которых у меня не было, то петли на калитке починит, то дров наколет. Настька к нему потянулась - он ей то конфет привезет из района, то книжку какую интересную. Сидели втроем вечерами на крыльце, чай пили, разговаривали. Он много рассказывал про города разные, где бывал, про заграницу даже - в Польшу ездил как-то по делам. Настька слушала, рот открыв, а я смотрела на нее и радовалась - давно она такой оживленной не была.
К октябрю Степан совсем освоился. Приходил теперь каждый день, помогал по хозяйству. Крышу подлатал на сарае, новые доски на крыльцо положил, печку почистил перед зимой. Соседки начали поговаривать:
- Смотри, Машка, жених у тебя завелся. Хороший мужик, хозяйственный. И Настьке отец нужен.
Я отмалчивалась, но сердце екало. Нравился мне Степан, чего уж скрывать. И то, как он на меня смотрел, тоже замечала - будто раздевал взглядом, но не пошло, а как-то бережно, с теплотой.
В ноябре, когда первый снег выпал, Степан сделал предложение. Не прямо так, не с кольцом и на коленях, как в кино показывают, а по-простому, по-деревенски. Сидели мы вечером у печки, Настька уже спать легла, и он вдруг говорит:
- Маша, давай поженимся. Чего нам по разным домам жить? Я к вам перееду или вы ко мне - как хочешь. Настьку как родную приму, ты знаешь. Хозяйство объединим, легче будет.
Сердце у меня забилось, как пойманная птица. Хотелось сказать "да" сразу, но что-то удержало. Может, материнские последние слова вспомнились, а может, что-то другое.
- Мне подумать надо, - ответила я. - Настька ведь... Она только привыкать к новой жизни начала.
Степан нахмурился, но кивнул:
- Думай. Я подожду.
С того вечера что-то изменилось. Степан стал настойчивее. Приходил по несколько раз в день, привозил подарки - мне платок пуховый из города, Настьке куклу дорогую. Но Настька вдруг замкнулась. Куклу взяла, поблагодарила, но играть не стала - положила на полку и все. За ужином молчала, на Степана не смотрела.
- Что с тобой? - спрашивала я, когда мы оставались вдвоем.
- Ничего, - отвечала она и отворачивалась.
А потом началось странное. Настька стала бояться оставаться дома одна. Просила меня не уходить на вечернюю дойку, плакала, цеплялась за подол. Я думала - по матери тоскует, время пройдет, успокоится. Степан советовал к фельдшерице сводить, та валерьянки выписала.
В начале декабря Степан снова завел разговор о свадьбе:
- Сколько можно тянуть, Маша? Люди уже языками чешут. Да и зима на носу, вместе зимовать сподручнее. Я дом свой продам, деньги в ваш вложим - расширим, баню новую поставим.
- А Настька? - спросила я.
- Что Настька? Привыкнет. Дети ко всему привыкают. Может, ей в интернат лучше будет? В районе хороший есть, пятидневка. На выходные домой будет приезжать.
Меня как холодной водой окатило:
- Какой интернат? С ума сошел? Я матери обещала...
- Мать твоя не знала, что ты замуж выйдешь. Не может же ребенок всю жизнь тебе жить мешать!
- Она не мешает!
- Сейчас не мешает. А когда свои дети пойдут?
Мы поругались тогда крепко. Степан ушел, хлопнув дверью, а я осталась сидеть за столом, голову руками обхватив. Настька из-за печки выглянула - не спала, оказывается, все слышала.
- Мань, ты меня не отдашь никуда? - спросила тихо.
- Не отдам, - ответила я твердо. - Никому и никогда.
Но Степан не отступал. На следующий день пришел с повинной - прости, мол, погорячился. Настьку в интернат не надо, будем все вместе жить. Я поверила. Дура была молодая.
Через неделю случилось страшное. Проснулась я ночью от того, что холодно стало - дверь настежь. Кинулась к Настькиной кровати - пустая. Одеяло сброшено, подушка холодная - давно ушла.
Выскочила во двор в одной рубахе - следы на снегу ведут к калитке и дальше, на улицу. Накинула фуфайку, сунула ноги в валенки и побежала по следам. Снег шел мелкий, следы заметал, но я еще различала их.
Кричала:
- Настька! Настенька!
Тишина в ответ. Только снег шуршит, падая.
Добежала до Степанова дома - он уже не спал, свет горел.
- Настька пропала! - крикнула с порога.
Он вскочил, оделся быстро:
- Я машину заведу, по деревне проедем.
Всю ночь искали. Подняли соседей, мужики с фонарями лес прочесывали. К утру приехал участковый из района, организовал поиски по всем правилам. Три дня искали. Три дня я не спала, не ела, только воду пила и все бегала, бегала по лесу, по полям, кричала до хрипоты.
Степан не отходил от меня:
- Найдем, обязательно найдем. Далеко не могла уйти.
На третий день, к вечеру, ее нашли. В старом заброшенном сарае на краю деревни, где раньше колхозное сено хранили. Лежала на старой соломе, вся продрогшая, губы синие, но живая. Когда я вбежала в сарай, она открыла глаза и прошептала:
- Маня... Прости меня...
Я подхватила ее на руки - легкая, как перышко, - и понесла домой. Степан хотел помочь, но я не дала - сама донесла.
Дома отогрела, чаем с малиной напоила, в три одеяла укутала. Фельдшерица приехала, осмотрела - обморожения нет, простуда только. Прописала лекарства, велела в тепле держать.
Когда все ушли, и мы остались вдвоем, я села на край Настькиной кровати:
- Зачем ты убежала? Что случилось?
Настька заплакала, уткнулась мне в колени:
- Он сказал... Дядя Степан сказал, что ты меня в детдом отдашь после свадьбы. Что я вам мешать буду. Что у вас свои дети будут, а я чужая... Сказал, что ты сама хочешь, но боишься мне сказать...
Внутри у меня все оборвалось, будто с высоты упала.
- Когда он это сказал?
- Вчера... Нет, позавчера. Пришел, когда ты на ферме была. Сказал, чтоб я готовилась. Что после Нового года меня заберут...
Я встала, накинула фуфайку.
- Куда ты? - испугалась Настька.
- Посиди тут. Никуда не уходи. Я быстро.
Пошла к Степану. Он дверь открыл, улыбнулся:
- Маша! Как Настька?
- Зачем ты ей про детдом говорил?
Улыбка с его лица сползла:
- Я? Ничего я не говорил.
- Не ври мне! Она сама рассказала!
- Ребенок напуган, навыдумывает всякого...
- Уходи, - сказала я тихо. - Уходи из нашей жизни. И близко не подходи к нашему дому.
- Маша, ты что? Из-за детских фантазий...
- Это не фантазии. Я своей сестре верю больше, чем тебе. Уходи.
Он шагнул ко мне, хотел за руку взять, но я отшатнулась:
- Не трогай! И забудь дорогу к нашему дому!
Вернулась домой. Настька не спала, ждала.
- Ты его прогнала? - спросила тихо.
- Прогнала.
- А как же так... Ты ведь его любишь?
Я села рядом, обняла ее:
- Может, и люблю. Да только ты мне дороже. Ты - моя сестра, моя кровь. Мы с тобой - семья. И никто, слышишь, никто нас не разлучит.
Настька прижалась ко мне, и мы сидели так долго, пока она не уснула.
Степан уехал через неделю. Дом продавать не стал - запер и уехал. Говорили, что в город вернулся. Может, и так.
Нам с Настькой трудно было первое время. Без мужских рук в хозяйстве тяжко. Но справились. Соседи помогали чем могли. К весне я устроилась на почту - работа полегче и поближе к дому. Настька оправилась, в школе хорошо учиться стала.
Прошлым летом ездили с ней на материнскую могилу. Цветы посадили - ромашки и колокольчики, мать такие любила. Сидели на лавочке возле ограды, и Настька вдруг говорит:
- Мань, а ты не жалеешь?
- О чем?
- Ну... Что из-за меня замуж не вышла?
Я посмотрела на нее... выросла деваха за год, похорошела, глаза отцовские, светлые, а взгляд материнский - глубокий такой, понимающий.
- Знаешь, что мне мать перед смертью сказала? Что ты - все, что от них с отцом осталось. Родная кровь. Как я могу жалеть о том, что выбрала семью? Настоящую семью?
Настька взяла меня за руку:
- Я вырасту и тебе помогать буду. Всегда буду.
- Знаю, - улыбнулась я. - Знаю, сестренка.
Так и живем. Вдвоем, но не одиноко. Семья ведь, это не про количество. Это про то, чтобы в горе и радости вместе. Чтобы знать, что есть человек, который никогда не предаст, не бросит, не променяет на призрачное счастье.
Иногда думаю о Степане. Не с тоской, но с благодарностью, как ни странно. Если бы не он, может, я бы и не поняла до конца, что значит для меня Настька. Что никакая любовь не стоит того, чтобы предать доверие ребенка, сломать его веру в то, что в этом мире есть кто-то, кому он по-настоящему нужен.
Вот и вся история. Простая, деревенская. Таких тысячи по всей России. Но для меня она - целая жизнь. Моя жизнь, в которой я выбрала не то, что проще, а то, что правильно.