— Виктория Андреевна? — голос в трубке был незнакомый, женский. — Это из больницы. Ваш отец Андрей Николаевич поступил к нам с инфарктом. Состояние тяжёлое.
Я стояла на кухне с чашкой кофе в руке и смотрела в окно. За стеклом шёл дождь.
— Вы меня слышите? — переспросила женщина.
— Слышу. А я тут при чём?
— Вы же дочь…
— Была. Двадцать лет назад. Сейчас у него другая семья. Вот к ним и звоните.
Я положила трубку. Кофе остыл. Руки дрожали.
Мы с отцом не виделись с того дня, когда мне исполнилось восемь. Это был мартовский вечер две тысячи четвёртого года. Я сидела на кухне и рисовала, когда он вошёл с сумкой в руке.
— Викуль, — позвал он тихо. — Иди сюда.
Я подошла. Отец присел на корточки, обнял меня.
— Я уезжаю ненадолго. По работе. Ты будешь слушаться маму?
— Буду. А подарок привезёшь?
— Привезу. Обещаю.
Он поцеловал меня в макушку, встал и ушёл. Дверь закрылась тихо, почти беззвучно. Я вернулась к рисунку — рисовала нашу семью: мама, папа, я.
Через неделю мама объявила:
— Твой отец больше не живёт с нами. У него теперь другая женщина и скоро будет ребёнок. Нам он не нужен.
— А когда он вернётся?
— Никогда.
Я не плакала. Просто кивнула и пошла в свою комнату. Спрятала рисунок в ящик стола, где лежали другие — с папой на море, с папой в парке, с папой на велосипеде. Больше я их не доставала.
Мама работала два года одна. Мы жили в съёмной однушке на окраине Саратова, ели макароны с сосисками, донашивали одежду от соседских детей. Денег никогда не хватало, и мама каждый вечер говорила одно и то же:
— Вот так бросил нас твой отец. Живёт с другой, а мы тут еле сводим концы с концами.
Я слушала и чувствовала, как внутри наливается что-то тяжёлое, злое. Обида.
В две тысячи шестом мама познакомилась с Игорем Сергеевичем. Он был на пятнадцать лет старше, владел сетью аптек, ездил на «Лексусе». Через полгода они расписались.
Игорь Сергеевич сразу взялся за моё воспитание. Перевёл меня в гимназию, записал на английский и танцы, возил на море в Турцию. Покупал всё, что я просила: телефон, одежду, игрушки.
— Смотри, какой у тебя теперь папа, — говорила мама за ужином. — А тот? Даже алименты не платит.
Я смотрела на Игоря Сергеевича, на его часы за триста тысяч, на маму в новом платье — и соглашалась. Постепенно память об отце размывалась, заменяясь комфортом и деньгами.
Когда мне исполнилось шестнадцать, мама случайно обронила за обедом:
— Слышала, у Андрея жена умерла. Рак. Их девочка теперь одна осталась.
— Жалко, — сказал Игорь Сергеевич.
— Жалко? — мама усмехнулась. — Поделом. Разрушила нашу семью — вот и получила. А Вика ни в чём не нуждается.
Я ела салат и молчала. Никакой жалости не чувствовала. Отец для меня был призраком, а его дочь — чужим человеком.
В восемнадцать я поступила в медицинский. Игорь Сергеевич купил мне квартиру-студию в новом доме, дал кредитку без лимита.
— Учись, развивайся, — сказал он. — Только помни: семья — это главное. Мы — твоя семья.
Я кивала. У меня было всё: квартира, машина, деньги, перспективы. Зачем мне был нужен отец, который бросил меня двадцать лет назад?
На четвёртом курсе мне позвонила незнакомая женщина.
— Виктория? Это Светлана, соцработник. У вашего отца обнаружили рак лёгких. Четвёртая стадия. Он хочет с вами увидеться.
— Нет, — сказала я и сбросила звонок.
Через месяц она позвонила снова:
— Виктория, ваш отец очень плох. Дочери Полине всего четырнадцать. Когда его не станет, ей некуда будет идти. Может быть, вы…
— Я не могу ей помочь. У меня учёба, своя жизнь.
— Но вы же сестра…
— Я ей никто.
Я отключила телефон и заблокировала номер. Совесть не мучила. Это была правда — я была Полине никем. Её отец выбрал её мать вместо нас. Пусть теперь разбираются сами.
Отец умер через три месяца. Мама узнала от знакомых.
— Андрей умер, — сказала она за завтраком. — Хоронят послезавтра.
— Понятно, — я намазывала масло на хлеб. — Ты пойдёшь?
— Нет. А ты?
— Тоже нет.
Мама кивнула одобрительно. Мы доели завтрак и разошлись по делам. Об отце больше не говорили.
Прошло два года. Я закончила университет, устроилась на работу в частную клинику, вышла замуж за Дмитрия — он был старше на шесть лет, работал в IT. Жизнь текла ровно, без потрясений.
Однажды вечером, возвращаясь с работы, я увидела девушку у подъезда. Худая, в потёртой куртке, с рюкзаком на плечах. Она смотрела на меня внимательно.
— Виктория?
— Да. А вы кто?
— Полина. Я твоя сестра.
Я остановилась. Сердце забилось чаще.
— Что тебе нужно?
— Поговорить. Пять минут.
Мы поднялись в квартиру. Полина села на край дивана, сжав рюкзак в руках. Ей было шестнадцать, но выглядела она на четырнадцать — такая худая и бледная.
— Я из интерната, — начала она. — Меня туда определили после смерти папы. Скоро совершеннолетие, выгонят. Мне некуда идти. Я подумала… может, ты…
— Стоп, — перебила я. — Ты хочешь, чтобы я тебя взяла к себе?
— Ненадолго. Пока я не устроюсь на работу, не найду жильё…
— Полина, я тебя не знаю. Мы чужие люди.
— Но мы же сёстры!
— По крови. Но я не виновата в том, что наш отец бросил меня ради твоей матери. Не виновата, что он умер. И не обязана решать твои проблемы.
Полина смотрела на меня, и в её глазах медленно гасла надежда.
— Ты ведь живёшь хорошо, да? — спросила она тихо. — Квартира, работа, муж. Папа рассказывал, что у тебя богатый отчим. Что ты ни в чём не нуждалась.
— И что?
— А я жила в интернате. Донашивала чужую одежду. Ела то, что дадут. Папа старался, но денег всегда не хватало. Он работал на двух работах, чтобы хоть как-то…
— Полина, хватит. Я не виновата в твоей жизни. И помочь не могу.
— Не можешь или не хочешь?
Я молчала. Полина встала, закинула рюкзак на плечи.
— Знаешь, о чём папа просил перед смертью? Чтобы я нашла тебя. Сказал, что ты хороший человек. Что ты поймёшь и поможешь. Он в тебя верил.
— Он ошибся.
Полина кивнула, вышла в прихожую. Я проводила её до двери. На пороге она обернулась:
— Когда папа уходил от вас, ему было двадцать четыре. Он ошибся, выбрал не ту женщину. Но он не бросал тебя. Твоя мама не давала ему видеться с тобой. Он приезжал несколько раз, но она не пускала. А потом вы переехали, и он потерял вас.
— Это неправда.
— Спроси у мамы. Только честно спроси.
Дверь закрылась. Я стояла в прихожей и чувствовала, как внутри что-то сжимается.
Вечером я позвонила маме.
— Мам, к тебе вопрос. Отец пытался со мной видеться после развода?
Молчание.
— Мам?
— Пытался, — голос был холодный. — Три раза приезжал. Я не пускала. Зачем он тебе был нужен?
— Ты не имела права…
— Имела! Я растила тебя одна! А он что? Завёл себе новую семью, родил другую дочку! Думаешь, я бы позволила ему появляться, когда вздумается?
— Но я имела право знать, что у меня есть отец!
— Вика, ты была ребёнком. Я решала, что для тебя лучше.
Я положила трубку. Села на кухне и долго смотрела в окно. Дождь барабанил по стеклу, и в голове крутилась одна мысль: я прогнала Полину. Сестру. Последнее, что осталось от отца.
Через неделю я снова получила звонок из больницы. На этот раз про инфаркт. Я положила трубку и села на пол. Руки дрожали.
Дмитрий вернулся с работы и нашёл меня там же — на полу кухни.
— Что случилось?
Я рассказала всё. Про Полину, про отца, про звонок из больницы.
— Поезжай к нему, — сказал Дмитрий просто.
— Зачем? Он мне чужой.
— Вика, ты всю жизнь считала, что он тебя бросил. Теперь знаешь, что это неправда. Поезжай. Пока не поздно.
Я приехала в больницу поздним вечером. Отец лежал в реанимации, подключённый к аппаратам. Седой, худой, с серым лицом. Я не сразу узнала его.
Медсестра сказала:
— Вы дочь? Он вас ждал.
Я подошла к кровати. Отец открыл глаза, посмотрел на меня. Губы шевельнулись:
— Викуль…
— Привет, пап.
Он протянул руку. Я взяла её. Холодная, слабая.
— Полину… найди, — прошептал он. — Помоги ей… пожалуйста…
— Найду. Обещаю.
Он кивнул и закрыл глаза. Через час его не стало.
Полину я нашла через соцслужбы. Она всё ещё была в интернате, доживала последние месяцы перед совершеннолетием. Я приехала к ней с цветами и документами на опеку.
— Зачем? — спросила она, глядя на меня недоверчиво.
— Потому что ты моя сестра. И потому что я должна была помочь раньше.
— Должна из-за папы?
— Нет. Из-за себя.
Полина переехала ко мне через месяц. Я ожидала благодарности, но её не было. Она молчала, ела мало, почти не выходила из комнаты. Дмитрий говорил:
— Дай ей время. Она пережила слишком много.
Прошло полгода. Полина закончила школу, поступила в колледж на бюджет. Стала больше разговаривать, даже улыбаться иногда. Но между нами оставалась стена — невидимая, но ощутимая.
Однажды вечером она спросила:
— Вика, а ты правда хотела мне помочь? Или просто совесть замучила?
Я долго молчала, потом призналась:
— Не знаю. Наверное, и то, и другое.
— Честно, — кивнула Полина. — По крайней мере, ты не врёшь.
Мы сидели на кухне, пили чай. Две сестры, связанные памятью об отце, которого я потеряла дважды: сначала в детстве, потом — когда не пришла, когда он звал.
Я не знаю, простил бы он меня. Не знаю, правильно ли я поступаю сейчас. Но знаю одно: отказать Полине в помощи было легко. Жить с этим отказом — невозможно.
И, может быть, это и есть то, чему научил меня отец. Слишком поздно, слишком дорогой ценой. Но научил.