— Ты обязана обо мне заботиться, — выла моя мамаша, — я тебе жизнь дала! Ты в квартире хорошей живешь, а мне жить негде! Выдели мне одну комнату, немедленно! Я буду жить с тобой. Неужели ты до сих пор обижаешься из-за того, что в интернате росла? Тебе там разве плохо было?!
***
Жизнь моя началась не с материнского тепла и колыбельной песни, а с заботливых рук бабушки и ее тихих сказок на ночь. До пяти лет мир ограничивался стенами ее маленькой, уютной квартирки, наполненной ароматом свежеиспеченных пирогов и старых, потрепанных книг. Маму я видела только на фотографии, бережно хранимой бабушкой в старинном медальоне. На снимке — молодая, красивая женщина с лучезарной улыбкой.
Бабушка окружала меня безусловной любовью. Она была и мамой, и папой, и лучшим другом. Она никогда не ругала меня, всегда поддерживала и утешала. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что именно она заменила мне весь мир. Как я узнала позже, именно бабушка забрала меня из роддома. Моя родная мать, по какой-то непостижимой причине, не хотела даже слышать обо мне.
Бабушка часто рассказывала мне о моей семье. О старших брате и сестре, о папе, который уехал работать на Север, чтобы заработать много денег и вернуться к нам. Но чаще всего, когда речь заходила об отце, она закрывала глаза рукой и плакала. Я не понимала, почему она плачет, но чувствовала, что за ее слезами скрывается какая-то тайна.
Уход любимой бабушки стал для меня настоящей трагедией. Я осталась совсем одна в этом большом и жестоком мире. Тогда-то за мной и приехала мама. Я была вне себя от радости. Наконец-то у меня будет настоящая семья, братик и сестричка! Я представляла, как мы будем играть вместе, гулять в парке и делиться секретами. Детские фантазии рисовали картины счастливой и беззаботной жизни.
Но моим мечтам не суждено было сбыться.
Когда мы приехали с мамой в другой город, дом меня поразил своими размерами. Мне, маленькой девочке, тогда казалось, крыша дома упиралась прямо в небо. Вокруг дома был большой огород и огромное хозяйство, где разгуливали куры, гуси и даже корова.
Когда мы зашли в дом, меня встретили мои брат и сестра. Рома, высокий и статный юноша, приветливо улыбнулся мне. Ему тогда было четырнадцать лет. Его (и моя) сестра, Оксана, на год младше, осмотрела меня с ног до головы с презрительным видом и процедила сквозь зубы:
— Это что, будет жить в нашем доме?
Мама только рассмеялась в ответ.
— Да, это — теперь член нашей семьи. Знакомьтесь.
Как я узнала позже, Рома и Оксана были детьми от первого брака. Мама очень любила их отца, но он, видимо, не испытывал к ней тех же чувств. Он просто бросил ее с двумя детьми на руках. Эта история объясняла многое. Объясняла холодность Оксаны, отстраненность Ромы и какую-то непонятную грусть в маминых глазах.
***
С мамой я жила два года. Огромный дом, который когда-то казался мне сказочным замком, превратился в настоящую тюрьму. Мои мечты о счастливой семье разбились о жестокую реальность. Оксана и ее друзья превратили мою жизнь в ад: они издевались надо мной, унижали, придумывали всевозможные наказания за малейшие провинности. Они смеялись над моей одеждой, над моей внешностью, над моими мечтами.
Но самое страшное было то, что моя собственная мать одобряла их поведение. За каждую, даже самую незначительную, провинность она с улыбкой на лице объявляла, что я наказана и лишаюсь еды на три дня. Я голодала, слабела, но она оставалась безучастной. Иногда она просто забывала обо мне, и мне приходилось ночевать на улице под калиткой, дрожа от холода и страха.
Каждый день я слышала в свой адрес проклятия и оскорбления. Мама кричала, что я ей не нужна, что она жалеет, что я вообще родилась на свет. Она говорила, что мой отец — подлец, и что если бы она могла, то пошла бы на прерывание, да срок был уже слишком большой.
Только один человек видел во мне не ничтожество, а живого человека. Этим человеком был Рома, мой старший брат. Он был единственным, кто проявлял ко мне хоть какое-то сочувствие. Рома тайком приносил мне еду, когда я была наказана. Он подкладывал мне под дверь бутерброды и фрукты, чтобы я не померла с голоду. Он говорил мне, что все будет хорошо, и что нужно держаться.
Однажды он даже отвел меня в детский театр. Это был самый счастливый день в моей жизни. Я впервые за долгое время почувствовала себя нормальным ребенком. Я смеялась, хлопала в ладоши и забыла обо всех своих бедах.
Поход этот мне дорого обошелся. Оксана узнала о нашей вылазке в театр и устроила мне настоящую истерику. Она кричала, что я недостойна ходить в такие места, что я должна быть благодарна за то, что меня вообще терпят в этом доме. Я плакала и просила прощения, но она не хотела меня слушать. Она заперла меня в чулане и оставила там на всю ночь.
В ту ночь я поняла, что в этом доме меня никто не любит. Меня не считают за человека. Я была как золушка при живой и злой мачехе, у родной матери. Я мечтала только об одном — вырваться из этого ада и начать новую жизнь. Но я была слишком маленькой и слабой, чтобы что-то изменить.
В тот год мне исполнилось семь лет — возраст, когда все дети с нетерпением ждут первого звонка, новых друзей и красочных учебников. Я тоже ждала школу. Мне казалось, что там я найду то, чего мне так не хватало дома: понимание, уважение и возможность быть собой.
Вечером мама сказала, что завтра утром мы поедем на рынок, чтобы купить все необходимое для школы: тетради, ручки, карандаши и, конечно же, красивый портфель. Я заснула с предвкушением радостного дня.
Но утром мои мечты вновь были растоптаны. Я сидела возле забора, тихонько играя с камешками, когда услышала обрывок разговора между Оксаной и мамой.
— Ты что и впрямь собираешься поехать с этим убожеством на рынок и тратить на нее деньги? — презрительно спросила Оксана.
Мама громко засмеялась.
— Нет, конечно, — ответила она, — я приготовила для нее особый сюрприз.
Я насторожилась.
Этим «сюрпризом» оказался интернат. В город мать меня действительно отвезла, но не на рынок, как обещала. В интернат. Меня там бросили на долгие годы.
***
Детдомовская жизнь мне не нравилась. Жесткий режим, скудная еда, бесконечные занятия и тихий плач по ночам — вот что стало моей реальностью. Да, здесь было плохо, но не хуже, чем с ними. Здесь хотя бы не унижали и не морили голодом. Здесь я была просто одной из многих, а не изгоем, обреченным на страдания. Я со временем привыкла к детдому, привыкла к его правилам и порядкам. Я научилась выживать в этом мире, полном чужих людей и одиноких судеб. Я замкнулась в себе, стараясь не привязываться ни к кому. Я боялась, что меня снова предадут.
Шли годы. Я росла, училась, мечтала о лучшей жизни. Но в глубине души я понимала, что моя мечта вряд ли когда-нибудь сбудется. Когда мне исполнилось тринадцать лет, в детдом приехал Рома. Я не видела его уже шесть лет и едва узнала. Он повзрослел, окреп, возмужал. Он больше не был тем робким и неуверенным подростком, каким я его запомнила.
Он сказал, что поступил учиться в столице и приехал навестить меня. Я была рада его видеть, но в то же время чувствовала какую-то неловкость. Я не знала, что ему сказать, о чем спросить.
После формальных приветствий и дежурных вопросов о жизни я решилась задать Роме вопрос, который так долго меня мучил.
— Ром, а что с моим отцом? Где он? Почему он никогда не приезжал?
Рома помрачнел. Он долго молчал, прежде чем ответить.
— Твоего папу посадили в тюрьму, когда ты еще не родилась, — сказал он тихо, — больше я ничего не знаю. Мама никогда не говорила об этом.
В голове проносились обрывки воспоминаний, бабушкины слезы, мамины проклятия. Все встало на свои места. Я поняла, почему меня не любили и почему меня бросили. Рома попытался меня утешить, но я отстранилась. Мне не нужны были его утешения. Мне нужна была правда.
После визита Ромы ко мне больше никто не приезжал. Да я и не хотела этого. Все, кто мог меня предать, уже это сделали.
Именно тогда, в тринадцать лет, я окончательно возненавидела свою мать. Я ненавидела ее за ложь, за жестокость, за предательство. Я ненавидела ее за то, что она сломала мою жизнь.
Я дала себе клятву, что никогда ее не прощу. Никогда.
***
Выпустившись из детдома, я почувствовала одновременно облегчение и страх. Облегчение от того, что больше не нужно жить по чужим правилам, и страх перед неизвестностью, перед взрослой жизнью, в которой я была совершенно одна. Я поступила учиться в училище на парикмахера. Мне всегда нравилось делать прически, и я надеялась, что эта профессия поможет мне обрести независимость. Снимали мы с девочкой (тоже из детдома) небольшую квартиру на окраине города. Жили скромно, но дружно, поддерживая друг друга во всем.
Проучившись год, я вдруг почувствовала непреодолимое желание съездить туда, где прошло мое детство, туда, где мы жили вместе с бабушкой. Я понимала, что это глупо и бессмысленно, но ничего не могла с собой поделать. Меня тянуло в этот дом, словно магнитом.
Я взяла отпуск в училище и поехала. Когда я увидела дом, у меня перехватило дыхание. Я думала, что он давно развалился, превратился в руины, но он стоял, как новенький, красивый, покрашенный в яркие цвета. Вокруг дома был ухоженный сад, с клумбами, полными цветов.
Я не решалась подойти ближе. Я боялась, что меня прогонят, что меня не узнают. Но вдруг дверь дома открылась, и на пороге появился мужчина. Он был высоким, крепким, с седыми волосами и добрыми глазами. И очень на меня похожим.
— Здравствуй, дочка, — сказал он тихо.
Я не могла произнести ни слова. Слезы брызнули из глаз. Я бросилась к нему и крепко обняла.
— Папа… — прошептала я.
Мы долго стояли обнявшись, не говоря ни слова. Наконец отец пригласил меня в дом.
— Твоя мать сказала мне, что ты умерла при рождении, — сказал он, когда мы вошли в комнату, — поэтому я тебя и не искал…
Я рассказала отцу все, что произошло со мной после его ареста. Рассказала о детдоме, об унижениях.
Отец слушал меня молча.
— Нина всегда была очень хитрым человеком, — сказал он, когда я закончила свой рассказ, — до тюрьмы у меня был небольшой бизнес. Нина настояла, чтобы я начал брать больше денег за услуги, а потом пошла и сдала меня, да еще что-то приплела. Тем самым забрала и мой дом, и деньги. Значит, тебя воспитала моя мама… Я с ней, пока сидел, не общался — тоже Нинка постарался. Вернулся, а ее уже нет… Я дом мамин в порядок привел, сейчас сам тут живу.
— Она не любила меня, папа, — сказала я, — она всегда говорила, что я ей не нужна.
Мы проговорили с папой несколько часов. Гостила я у него неделю, потом уехала. Обещала, что навещать его буду часто. И слово свое сдержала.
***
Тюрьма подорвала здоровье папы, и через год после нашего воссоединения он скончался. Я тогда чуть с ума не сошла. Только нашла родную душу и сразу ее потеряла. Перед кончиной папа переписал дом на меня. Я не знала, что делать с этим наследством. С одной стороны, это был дом моего детства, место, где жила моя бабушка, место, которое хранило в себе столько воспоминаний. А с другой…
Отец попросил меня продать дом, а на деньги купить квартиру в городе.
— Зачем тебе, молодой девочке, в поселке жить?» — говорил он, — в городе больше возможностей, больше перспектив.
Я его послушалась, дом продала. Конечно, на что-то многокомнатное и элитное денег не хватило, а вот на скромную двушку — вполне. У меня наконец-то появилось свое жилье, свой уголок, где я могла чувствовать себя в безопасности. Я выучилась и параллельно устроилась работать. Потом пошла опять учиться — на этот раз на стилиста. Мне всегда нравилось создавать красоту, и я мечтала стать профессионалом в этой области. Я училась с удовольствием, посещала все занятия и старалась не пропускать ни одного мастер-класса.
***
У меня все шло своим чередом: работа, учеба, обустройство новой квартиры. Я наслаждалась независимостью и свободой, мечтала о будущем и старалась не вспоминать о прошлом. Но прошлое, как известно, имеет свойство возвращаться. И вот тут-то в моей жизни опять появилась она, мама. Спустя столько лет.
Сначала она просто позвонила. И где только номер взяла? Я долго не могла понять, кто это. А потом она назвала свое имя. И я растерялась. Она захотела поговорить. Просто поговорить. Я долго колебалась, но любопытство взяло верх. Я согласилась на встречу.
Мы встретились в кафе, недалеко от моей работы. Я нервничала, как перед экзаменом. Она выглядела постаревшей и измученной. В ее глазах читалась усталость и какая-то безысходность.
Она начала рассказывать, какая я красивая стала, взрослая, как хорошо выгляжу. Хвалила мою прическу, платье, макияж. Я слушала ее молча, с недоверием и раздражением. Потом она начала плакать. Рассказала, что Оксана умерла. Я не чувствовала ни капли сочувствия, эта новость меня не тронула.
Потом она сказала, что Рома с ней не общается. Я мысленно его похвалила: молодец, правильно делает. А теперь она вспомнила обо мне.
— Я так виновата перед тобой, доченька, — говорила она, всхлипывая, — я понимаю, что ты меня никогда не простишь, но я должна была увидеть тебя, поговорить с тобой.
На мой вопрос, где она узнала, где меня искать, она сказала, что расспросила наших общих знакомых. Я слушала ее рассказ и не могла понять, что она хочет от меня. Прощения? Сочувствия? Денег?
— Что тебе нужно? — спросила я прямо.
Она снова заплакала.
— Я просто хотела увидеть тебя, — сказала она, — я просто хотела знать, что с тобой все в порядке.
Я не верила ни одному ее слову.
— Зачем ты пришла? — повторила я свой вопрос.
Она молчала, опустив голову.
Я встала из-за стола.
— Мне пора, — сказала я, — у меня работа.
Она попыталась остановить меня, но я вырвалась и вышла из кафе.
Я шла по улице и чувствовала, как во мне клокочет ярость. Зачем она пришла? Зачем она снова появилась в моей жизни? Зачем она ворошит прошлое, которое я так старательно пыталась забыть?
Я не хотела ее видеть, не хотела ее слышать. Я хотела, чтобы она исчезла навсегда. Но она была моей матерью. И это было то, что я не могла изменить.
Она приходила еще пару раз. И каждый раз я чувствовала себя все более и более опустошенной. Я пыталась понять ее мотивы, пыталась найти хоть что-то общее между нами, но все было тщетно. В один из таких визитов я, сама не знаю зачем, пригласила ее к себе домой. Хотела показать, чего я добилась, хотела доказать, что я не пропаду, что я выжила, несмотря ни на что.
Увидев мою квартиру, уютную, чистую, с хорошим ремонтом, она изменилась в лице. А потом начала плакать. Говорила, что ей негде жить, что она совсем одна, что ей тяжело. И что я, как дочка, должна разменять квартиру и отдать ей одну комнату.
Я опешила. Неужели она действительно считает, что я ей что-то должна? Неужели она думает, что я забуду все обиды и страдания, которые она мне причинила в детстве?
— Это моя квартира, — ответила я твердо, — никому я ничего не должна.
Она начала кричать, угрожать, оскорблять. Все, как и было тогда, в далеком детстве. Те же слова, те же обвинения, тот же ненавидящий взгляд.
В ту ночь она осталась у меня. Я не хотела, но она умоляла, клялась, что ей некуда идти. Я сдалась, надеясь, что это будет последний раз. Поздно ночью пришел мой гражданский муж, Максим. Он парень из простых, работящий, добрый. Работает сантехником, а после смены подрабатывает на шабашках, чтобы мы могли себе позволить немного больше.
Утром я предупредила Макса, что у меня в гостях родственница, и убежала на работу. Я чувствовала себя неловко и напряженно, но старалась не показывать этого. В течение дня я пыталась дозвониться мужу, но безуспешно. Его телефон был выключен. Я начала волноваться.
Когда я приехала домой, в квартире вовсю хозяйничала она. На кухне был накрыт стол, пахло жареной картошкой и тушеной капустой. В гостиной горел телевизор, показывая какой-то дешевый сериал.
С порога она сказала, чтобы я выметалась вместе со своим алкашом. Что она так и думала, что из меня только «ночная бабочка» вырастет. И что Макс меня бросил. Я недоумевала. Я — алкашка? Макс — алкаш? Она даже не знает, как я жила раньше, через что мне пришлось пройти. Она даже не знает Макса, не знает, какой он человек.
В общем, я не выдержала и наорала на нее. Вышла из себя. Сказала, чтобы она не смела так говорить обо мне и о Максе. И попросила покинуть мой дом.
Она, усмехнувшись, сказала, что это и её дом тоже. Пришлось вышвыривать силой. Полчаса мы с ней боролись в прихожей, и я победила.
Она ушла, хлопнув дверью. Я, дрожащими руками, сразу набрала Максима, просила вернуться, а он не понимал, о чем я говорю, что случилось. Оказывается, мама все мне наврала. У Макса просто был срочный вызов в соседний район, вот он и уехал.
***
Через два часа пришел Макс. И не один, а с моей мамашей. Оказывается, она сидела на лавочке под подъездом, понурая и жалкая. Макс, глядя мне в глаза, попросил не выгонять её.
— Ну, она же мать, в конце концов, — тихо сказал он, — прости ее. Она очень сейчас в этом нуждается. Я посмотрела на него, потом на нее. Мне было противно, страшно, непонятно. Но я согласилась.
Так и начали жить: я, мой муж, и моя мать. Да, она поселилась у меня — на этом настоял Максим. Каждый день превращался в испытание. Её молчаливое присутствие, её вечные недовольные взгляды, её ядовитые замечания — всё это отравляло мне жизнь. Макс старался сглаживать углы, но это мало помогало.
Как-то в один прекрасный день она, сидя за столом и уплетая мой борщ, вдруг спросила:
— Почему ты не называешь меня мамой?
— Ты — не мать. Так, жалкое подобие. У меня язык не поворачивается так тебя назвать.
Она нахмурилась и отвернулась.
Через четыре месяца этой странной, невыносимой жизни я узнала о своей беременности. Мы с Максимом были на седьмом небе от счастья. Мы так мечтали о ребенке! Строили планы, выбирали имя, представляли, как будем гулять с коляской по парку. А вот моя маман, когда узнала эту новость, сохранила абсолютно спокойное выражение
лица. Словно речь шла о погоде.
— Завтра пойдем в больницу и всё решим. Срок ж еще маленький, — буднично сказала она.
Я оторопела. Не могла поверить своим ушам.
— Ты что такое говоришь? Это мой ребенок! Кто тебе сказал, что я с тобой куда-то пойду?!
Когда маман поняла, что я твердо решила рожать, то просто взбесилась. Начала кричать, что зачем мне рожать такого же «…», как я сама или мой муж-сантехник. Что мы не должны размножаться вообще, что мне надо думать о своей больной маме, а не о детях.
Она поливала грязью меня, Макса, моего будущего ребенка. В этот момент я поняла, что больше не могу этого выносить. Это была последняя капля. Я выгнала её. С криками, слезами, истерикой. Просто выставила за дверь, как бездомную собаку. И не жалею об этом до сих пор.
Максим был на моей стороне. Он обнял меня, успокоил и сказал, что мы всё сделаем правильно.
Вскоре мы расписались. Скромно, без лишних церемоний. Просто мы и несколько близких друзей. А через несколько месяцев у нас родилась доченька. Евгения. Наша маленькая принцесса. Наше счастье.
Я смотрела на нее, на ее крохотные пальчики, на ее безмятежное личико, и понимала, что теперь у меня есть всё, что нужно для счастья. У меня есть семья, у меня есть любовь, у меня есть будущее. И я сделаю всё, чтобы моя дочь никогда не узнала, что такое детдом, одиночество, и предательство.
***
Жизнь шла своим чередом. Женька росла, радуя нас своими первыми улыбками, первыми словами, первыми шагами. Я наслаждалась материнством, заботилась о дочери, любила мужа. В нашей маленькой семье царили мир и гармония.
Но прошло немного времени, и она опять появилась. Как черт из табакерки. Неожиданно и не вовремя.
Однажды, когда мы гуляли с Женей в парке, я увидела мать издалека. Она стояла у детской площадки, вглядываясь в лица играющих детей. Я хотела убежать, спрятаться, но было поздно — она меня заметила.
Она подошла ко мне.
— Здравствуй, — тихо сказала она, глядя на меня.
— Здравствуй, — так же тихо ответила я.
— Я хочу посмотреть на внучку, — сказала она, указывая на коляску.
Я колебалась. Я не хотела, чтобы она приближалась к моей дочери. Я боялась, что она может причинить ей вред. Но что-то внутри меня заставило уступить. Может быть, это было сочувствие, может быть, просто любопытство.
— Ладно, — сказала я, — смотри.
Она наклонилась над коляской и начала сюсюкать.
— Ах, какая маленькая! Какая хорошенькая! Как моя Лидочка поживает?
Я поморщилась.
— Ее зовут Евгения, — сказала я, — не Лида.
Ее словно током ударило. Она выпрямилась и посмотрела на меня с возмущением.
— А почему не Лида? — спросила она, — ты что, не могла назвать ребенка в честь меня?
Я молчала, не зная, что ответить.
— Вот так вот, — продолжала она, — живешь, отдаешь всю себя детям, а тебя даже не уважают!
Она развернулась и ушла, не сказав больше ни слова.
Я стояла, как громом пораженная. Неужели она действительно считает, что я должна была назвать ребенка в честь нее? После всего, что она мне сделала? После всего, что я пережила из-за нее?
Я рассказала все Максиму. Он выслушал меня, обнял и сказал, что все будет хорошо. Но я видела в его глазах тревогу. Он тоже боялся ее, боялся того, что она может сделать. Мы долго разговаривали и решили, что от греха подальше нужно переехать в другой город. Подальше от нее, подальше от ее злобы и ненависти.
Квартиру решили сдавать другу Максима, Сергею. Он был надежным человеком, мы ему доверяли. С ним и договорились, что если вдруг кто-то будет интересоваться нами, то он ничего не знает о нашем местонахождении. Мы быстро собрали вещи и уехали. В новом городе сняли небольшую квартиру, нашли работу. Жизнь постепенно налаживалась. Я устроилась стилистом в салон красоты, Максим продолжил работать сантехником. Женя пошла в детский сад.
Через полгода Серега позвонил Максиму и сказал, что приходила какая-то сумасшедшая. Требовала свою дочь, обзывала ее всяко-разно, пугала милицией (полиция же давно!) и судом. Он еле выпроводил ее из квартиры.
***
Прошло уже три года, как мы сбежали от маман. Но я до сих пор вздрагиваю от каждого звонка в дверь и телефонного звонка. Я ее начинаю реально бояться! Я мечтаю о том, чтобы мамаша просто исчезла. Чтобы навсегда ушла из моей жизни и оставила меня в покое. Чтобы я могла спокойно жить, растить дочь, любить мужа. Чтобы я могла, наконец, почувствовать себя в безопасности. Но пока это всего лишь мечта. Наверное, я успокоюсь только тогда, когда увижу ее могилу.
«Секретики» канала.
Рекомендую прочесть
Интересно Ваше мнение, а лучшее поощрение лайк, подписка и поддержка ;)