Обожаю истории о попаданцах! Что в бытовых, что в приключенческих жанрах, меня привлекает удивительная способность проживать жизнь вместе с героиней. Постоянно ловишь себя на мысли: «А что бы я сделала на её месте?», мысленно анализируешь каждый её шаг. Мне как раз подарили книгу в этом жанре — такое ощущение, что читаешь не текст, а плывешь по течению быстрой реки. Одно событие цепляется за другое, и вот ты уже не можешь остановиться, проглатывая главу за главой, потому что оторваться совершенно невозможно!
Открыла для себя новый роман Эвы Гринерс «Графиня Фортескью — жена фермера». Автор, как всегда, на высоте: идеальное чувство ритма, никаких лишних деталей, только насыщенный событиями сюжет. Огромный плюс — книга уже полностью выложена, можно читать запоем. Очень впечатлила сама героиня — сильная, упорная, упрямая, как говорится, наш человек!
Глава 1
Я всегда знала, что однажды этот день наступит. Не потому, что он был обведён красным маркером в личном календаре. А потому что он наступает в жизни каждого человека. Момент, который определяет всю твою дальнейшую судьбу.
Я, Марина Сергеевна Иванкина, когда-то «Королева Манежа Марго», а теперь всего лишь незаметная служащая цирка, заканчивала свой привычный, тысячу раз отработанный ритуал.
За окнами цирковой конюшни медленно уходило за горизонт солнце, окрашивая небо в те нежные оттенки увядающих роз, что так похожи на прощальный вздох.
Я наклонилась, чтобы поднять ведро с водой, и поясница отозвалась ноющей болью, ставшей такой привычной. Но я игнорировала её - и не такое переживали. Сколько было этих болей, сколько травм - не счесть, и каждая ноет по-своему. А всё забывается, когда приходишь сюда к этим умным мордам, которые тянутся к тебе приласкаться. Ну и вкусняшку получить, а как же без этого.
Растворив в воде жменьку соли, я протянула руку к карману рабочего халата. Там, завёрнутое в бумажную салфетку, лежало спелое, сочное яблоко. Не для меня. Для неё.
- Жасмин, моя хорошая, - прошептала я, подходя к стойлу. Старая кобыла, когда-то блиставшая на арене в паре со мной, подняла голову. Её глаза, мудрые и немного потухшие от возраста, встретились с моими. Она была такой же, как я. Списанная. Но не забытая. Для меня - никогда.
- Кушай, моя девочка, - я протянула любимице угощение.
Жасмин осторожно взяла яблоко губами, её мягкая морда ткнулась мне в ладонь. Похрумкав с явным удовольствием, кобыла припала к подсоленной водичке - было жарко.
Я погладила её по крупу, ощущая тепло её тела. Сколько лет мы провели вместе? Четверть века почти! Не шутка.
Цирк был нашим домом, арена - нашим миром, а аплодисменты - нашей музыкой.
- Знаешь, Жасмин, - я прислонилась лбом к её тёплому боку, - сегодня что-то не так. Воздух другой. Будто предвещает что-то. Мне кажется, я устала. Нет, не от работы. И не от тебя, моя золотая, что ты… От чего-то другого… от самой себя, что ли.
Она фыркнула и мотнула головой, будто не совсем была согласна. Лошади всегда были лучшими слушателями. Они не перебивали, не осуждали, просто были рядом, даря молчаливое понимание. Ощущение собственной нужности. И в этом было моё спасение.
Мне часто снились наши былые выступления: вот мы парим над ареной, и сильные ноги Жасмин несут нас, как птиц. А я, блистательная Марго, чувствую себя прекрасной и свободной.
Те времена давно прошли. Теперь моя роль - ухаживать за теми, кто когда-то блистал, за теми, кого списали, как старый реквизит. Но я не жаловалась. Всему ведь своё время и свой срок.
Я прошлась по конюшне, проверила стойла, поправила солому. Каждый уголок этого места был пропитан воспоминаниями. Этот цирк - он был моим миром. Моим раем и моей тюрьмой.
«Марина Сергеевна! - донёсся издалека молодой голос. - Посмотрите наш номер! Минут через двадцать!»
Я усмехнулась. Молодость. Она всегда спешит показать себя, рвется вперёд, не зная, что в конце пути её ждёт: незабвенная слава или…
- Да-да-да, ребятки, - крикнула я в ответ, - сейчас подойду! Как раз закончу здесь.
Я взяла щётку и принялась осторожно чистить бок Жасмин, снимая прилипшие опилки и пыль. Одновременно я вела с ней беседы, в основном рассказывая о прошлом. Это было своего рода медитацией, возвращением в счастливые времена. Кобылка внимательно слушала, шевеля ушами.
- Знаешь, Жасмин, как папа впервые привёл меня в цирк? Мне было лет пять, не больше. Я ещё помню, как крепко он держал мою маленькую ручку, чтобы я не потерялась в толпе. Этот запах… его не спутаешь ни с чем. Смесь опилок, терпкого запаха животных, и чего-то неуловимого, манящего - волшебства, наверное. Я даже тогда забыла про мороженое в руке и оно закапало мне все башмачки.
Он до сих пор со мной, этот запах старого цирка. Тот шатёр… видавший виды, потрёпанный, но внутри - целый мир. Каждый скрип, каждый шорох был частью этого волшебства. Клоуны заставляли хохотать до слёз, факир метал сполохи пламени, и это заставляло меня прижиматься к папе сильнее - было немного страшно.
А когда акробаты взлетели под купол… Боже мой, Жасмин, это было так, будто они касались звёзд. Они парили, кружились, словно невесомые. Хрупкие, как куколки. Я сидела, боясь даже пошевелиться, и знала - я должна быть там, на манеже.
Папа тогда смеялся, глядя на моё восторженное лицо. Он говорил: «Ну, дочка, смотришь, как в сказку попала». А я и попала. В ту самую сказку, из которой потом уже не захотела возвращаться.
Акробатка, конечно, покорила моё сердце и я уже было собиралась шепнуть папе, что буду работать циркачкой, как она. Но зазвучала музыка - нет, не просто музыка, а такой мощный, захватывающий дух марш! - и тут я пропала окончательно!
В круг света, выхваченный из темноты прожекторами, вылетели они… О, это было нечто! Сильные и грациозные лошади в серебряных сбруях, словно вылепленные из света и тени. А на их спинах, высоко-высоко над манежем, царили наездники! Они были будто существа из сказки: мужчина в сияющих камзолах, расшитых золотом, а женщина… Женщина была феей! Её блестящее платье сверкало так, что даже глазам было больно.
Когда они проносились мимо, я чувствовала, как ветер от их скорости касался моего лица, и слышала стук копыт - это был ритм какого-то древнего, дикого танца. Они прыгали, кружились, стояли на конях в полный рост, а кони неслись по кругу, как будто по воздуху.
Мое сердце колотилось где-то в горле, а дыхание перехватывало от восторга. В тот момент я поняла, что хочу быть одной из них. Хочу чувствовать этот ветер, слышать этот топот, видеть мир сверху, с грациозной спины коня, и дарить людям эту сказку. Это был не просто день, это было откровение.
Я всегда мечтала стать частью этого мира, Жасмин. И моя мечта сбылась. Я стала частью этого мира, тоже ловила восхищенные взгляды, чувствовала этот ритм сердца, когда весь зал замирал, глядя на мой номер. На наш номер, дорогая. - И я пригладила поседевшую гриву моей красавицы Жасмин.
Как один миг всё пролетело: и успех, и взлёты, и падения…ну ты помнишь, - я рассмеялась сквозь слёзы, - И знаешь, я не жалею ни о чём. Кажется, я прожила счастливую жизнь. Свою. Именно ту, о которой мечтала та маленькая девочка, сидящая на деревянной скамейке и смотрящая на звёзды из дешевых лампочек под брезентовым куполом. Но чего бы я только не отдала, чтобы опять оказаться в седле. Да хоть и здесь на конюшне поскрипеть подольше, правда? Разговорилась я что-то, видать совсем стара стала…
В этот момент в дверном проёме показалась фигура. Это был Вадим Петрович, старый униформист, с которым мы вместе работали ещё со времён моего дебюта.
- Мариночка Сергеевна, день добрый! Как здоровье? - его голос был хриплым, прокуренным, но по-домашнему тёплым.
Я чуть выпрямилась, кряхтя.
- Да вот, Вадим Петрович, скриплю потихоньку. Куда денешься.
Он махнул рукой, улыбаясь щербатым ртом.
- Эх, Мариночка, прибедняешься! Ты ж как молодая. Я бы и сейчас ух как поухаживал! - и он подмигнул мне белёсыми ресницами.
Я отмахнулась. Этот неуклюжий “флирт” был тоже ритуалом, которому было лет тридцать.
-Чего там, Вадя?
-Молодежь, что номер новый сейчас репетирует, хотят, чтобы ты взглянула. Просили зайти на манеж.
Вадим Петрович кивнул и удалился, а я снова повернулась к Жасмин.
Запах опилок кажется, стал слишком густым. Тяжело дышать. В голове всё кружится. Лошадка, словно почувствовав что-то, нервно топнула копытом.
- Жасмин, что с тобой? - пробормотала я, чувствуя, как мир вокруг начинает плыть. Лошадь заволновалась, прижав уши. Голова её поднялась, и она вдруг встала на дыбы, заржав как-то отчаянно.
«Этого ещё не хватало…» - успела мелькнуть мысль, и тут же всё померкло. Я упала. Тяжёлый удар о грязный пол, звук опрокидывающегося ведра. Резкий, дурманящий запах мокрых опилок ударил в нос. Последнее, что я помнила, это топот копыт Жасмин и её испуганное фырканье.
И всё, темнота.
Я очнулась от того, что прямо в лицо мне плеснули водой. Да от души так, как будто ведро на голову опрокинули. От ощущения песка в носу, ушах, на шее всё нестерпимо чесалось. И запах. Опилки и навоз - это привычно. А вот что это ещё пыльное, с примесью дыма и… как будто керосина? Я приоткрыла глаза. Источник света был тусклым и находился где-то за моей головой.
Первое, что я увидела - это потрескавшийся, тёмный потолок в больших балках, который казался мне совершенно незнакомым. Рядом переступала беспокойно незнакомая мне лошадь. Наученная многолетним опытом, я знала, что она могла случайно или от испуга ударить меня копытом в голову или ещё куда. Я попыталась пошевелиться, чтобы встать.
-Тише, тише, миленькая, - попыталась я проговорить, чтобы успокоить её. Голос был сиплым и горло саднило, как будто я до этого долго кричала.
Но не это показалось мне странным.
Моё тело… оно словно стало другим. Легким. Чужим. Я попыталась пошевелить рукой и с удивлением обнаружила, что могу сделать это без привычной боли в суставах. Головокружение исчезло. Но адски болела голова, и волосы были липкими на затылке - кажется, я здорово расшиблась. Новая волна паники накрыла меня. Где я, что за незнакомая конюшня? Как я сюда попала?
Внезапно раздался низкий, грубый голос, совсем рядом:
- Вот и очнулась. А то ишь…удумала. Боялся, что откинется прямо посреди конюшни. Не хотелось бы с хозяином объясняться. Несите её в дом. Аккуратнее.
-Думается мне, мистер Оливер не больно-то беспокоится, как и ейный папаша о дочке, раз отдал её нашему старому хрычу, ыхыхых.
-Знай помалкивай, а то без языка останешься, Сай. Держи её, да не лапай, где не положено…
И тут же, словно сквозь вату, я почувствовала, как чьи-то сильные руки подхватывают меня, поднимают. Я попыталась крикнуть, спросить, но горло было сухим, а из него вырвался лишь хрип. Мой взгляд скользнул по рукам, державшим меня - мужским, сильным, с проступившими венами.
Паника нарастала. Я открыла глаза полностью, силясь сосредоточиться, но всё плыло. Я не узнавала ни лиц вокруг, ни голосов.
И почему у меня ощущение, что моя жизнь, которую я знала, закончилась ровно в тот момент, когда я упала на влажные опилки, раз я всё ещё жива?
Глава 2
Я не открывала глаз. Боль пульсировала где-то глубоко, словно стучала по черепу изнутри. Тело казалось чужим, незнакомым. Я чувствовала, как меня перемещают, как мягкая ткань скользит по коже, а затем - тишина, прерываемая только отдалёнными звуками, которые я не могла разобрать. Голоса. Мужские голоса, грубые, с нотками насмешки, проникали сквозь пелену боли.
- …смотри, какая хорошенькая вся, - прозвучал один из них, низкий и насмешливый.
- Да уж, нашей Эйлин точно не хватает большого… - начал второй похабно хихикая, но его оборвал третий, более властный и спокойный.
- Хватит. И так девка натерпелась. А хозяин услышит - шею тебе свернёт.
Эти слова, хотя и произнесенные без особой ласки подспудно успокоили меня, как будто дали понять, что в обиду меня этот человек не даст.
Я сделала попытку пошевелиться, однако меня крепко держали. Попыталась открыть глаза, но веки были словно склеены, тяжелые, непослушные. Лишь слабый свет просачивался сквозь них, намекая на существование внешнего мира.
- Ох… - выдохнула я, и этот звук показался мне чужим, хриплым. - Помогите…
- Я бы помог, ох как помог бы, - не унимался тот из голосов, что был противней всех. Он словно раззадоривал себя, - Красотка Эйлин.
Меня охватило внутреннее оцепенение. Может, я сошла с ума, а это санитары? Воспоминания, обрывки мыслей, образы, которые метались в сознании казались совершенно не связанными с происходящим.
- Я… я не она…Не Эйлин, - прошептала я еле слышно, отчаянно пытаясь ухватиться за хоть какую-то нить реальности. - Я Марина…
- Что она там бормочет? Может, хозяина позвать?
- Заткнитесь, я сам доложу. Всё, кладите на постель.
Раздались удаляющиеся шаги, и я поняла, что меня оставили одну.
Постепенно, очень медленно, веки разлепились. Комната, в которую меня перенесли, была большой и светлой. Потолок в балках, как и на конюшне, только выкрашен в белый цвет. Было чисто и пахло хорошо: свежим бельём и каким-то цветочным мылом.
Вначале всё было расплывчатым, но постепенно детали стали проступать. Огромная кровать, застеленная простынями из плотного, чуть грубоватого, но явно дорогого полотна. Я была уложена на высокие подушки, которые мягко поддерживали мою голову и спину.
Затем мой взгляд упал на зеркало в массивной, старинной раме, украшенной витиеватой резьбой, висящее напротив кровати. В зеркале отражалась совсем другая женщина.
Молодая, практически юная, с копной густых, тёмных волос, которые каскадом спадали на плечи. Лицо её было овальным, с красивыми чертами, бледной кожей, большими, испуганными глазами, которые сейчас смотрели на меня из зеркала с немым вопросом. Я махнула рукой, и девушка в зеркале повторила моё движение. Бред какой-то.
Я в панике осмотрела себя. На мне было простое, но изящное платье из натуральной ткани в мелкий цветочек, скорее похожее на домашний наряд, но всё равно оставляющее впечатление утончённости. Цвет платья был нежным, бледно-голубым. Удивительно, что мне было дело до цвета какого-то там платья, когда я, похоже, сошла с ума.
- Нет… - снова выдохнула я, но теперь этот звук был громче, более отчётливым. - Это не я…
В попытке отвлечься от своего безумия или галюцинации я стала вертеть головой по сторонам, хотя движения и отдавались дикой болью в затылке.
Рядом с кроватью стоял массивный деревянный комод, гладкий, отполированный до блеска, с резными ножками. На нём - пара свечей в подсвечниках, серебряный гребень и щётка, явно из драгоценного металла. Всё выглядело старым, но ухоженным, будто принадлежало какой-то давно ушедшей эпохе.
У окна, из которого комнату заливал весёленький утренний солнечный свет, стоял туалетный столик. На нём - ещё одно, поменьше, зеркало, в обрамлении витой серебристой рамки, и несколько флаконов из темного стекла. Эти изящные предметы странно контрастировали с ветхостью и самим грубоватым стилем дома.
В углу комнаты - большой дубовый шкаф, дверцы которого были плотно закрыты.
- Эйлин, милая, ты очнулась, - в комнату заглянула женщина. Пожилая, как я. То есть…как та я, как Марина.
Одета она была в простое, но аккуратное платье. Из ткани погрубее, чем моё, а волосы были собраны в тугой пучок, Лицо выражало обеспокоенность и некоторую настороженность.
- Говорила я тебе, что глупость ты затеяла, - начала она разговор со мной, - вот и получилось что. Тебе нужно поесть, - продолжила она, подходя ближе. - Оливер велел принести тебе еды. Он очень беспокоится. То есть рычит, как обычно, но я-то знаю.
- Оливер? - прохрипела я, пытаясь сфокусировать взгляд на женщине. - Кто…он? И кто вы?
- Ууу, девонька…Я Салли, - мягко ответила женщина, ставя на небольшой столик у кровати поднос. - А Оливер твой супружник, значит. Хозяин наш. Ты упала, милая. Сильно ударилась головой. Видать, память поотшибло. Может, доктора позвать?
- Нет! - испуганно воскликнула я. - Доктора не нужно. Я… я просто…
Я снова посмотрела в зеркало на лицо незнакомки. "Я Марина!" - хотелось крикнуть мне отчаянно, но слова застряли в горле.
Я заставила себя приподняться, опираясь на руки. Тело откликнулось болью, но это была уже другая боль, не та, что раньше. Просто как от ушиба, как бывает когда падаешь с лошади на всём ходу. Может, ребро треснуло даже. Это было мне знакомо. Ну хоть что-то здесь знакомо, поэтому даже успокаивало.
Женщина продолжала выжидательно смотреть на меня, а потом вдруг хитровато улыбнулась и подмигнула мне.
-А ты того…не решила ли дурочкой прикинуться? Уж больно похоже.
- У меня просто всё в голове смешалось, когда упала, - выдавила я в ответ, пытаясь смириться с данной реальностью и говорить естественно. - Голова болит…
Салли кивнула, её взгляд был внимательным, но не подозрительным. Она поставила передо мной миску с чем-то вроде овсянки с маслом и кувшин с водой.
- Поешь, - сказала она. - Это поможет тебе прийти в себя. Оливер будет рад, когда узнает, что ты очнулась. И давай я тебе рану на голове промою, вон аж кровь запеклась.
Я не стала спорить, и подчинилась. Затем Салли удалилась, посоветовав мне “не баловать”.
Я посмотрела на еду, потом снова на своё отражение. Что, просто вот начать есть и всё? Не искать своё старое тело и свою старую жизнь? Мне что, приснилось всё - и цирк, и папа, и Жасмин? Вся жизнь приснилась?! Мысли роились в голове, как потревоженные пчёлы.
Не придумав ничего больше, я взяла миску, ложку и стала есть сытную вязкую кашу. А потом запила её подозрительно желтоватой водой. Однако, пить хотелось очень, и я решила не обращать на такие мелочи внимания.
Тишину, в которой я только-только начала находить хрупкое подобие равновесия, разорвал грохот. Дверь с такой силой ударилась о стену, что по комнате пронеслось гулкое эхо, а с потолочных балок посыпалась пыль.
На пороге, почти полностью заполняя собой дверной проем, стоял мужчина. Внутренний голос, который всё ещё был голосом Марины, шепнул без всяких сомнений: Оливер, о котором говорила Салли. Её муж.
Ему было около шестидесяти, и казалось, что он вырублен из той самой, древней, вековой породы, из которой слагаются скалы. Лицо - карта его жизни, дублёная кожа, испещренная глубокими морщинами, которые сбегались к уголкам глаз и рта. Светлые, почти выцветшие на ярком солнце глаза смотрели холодно и колюче из-под густых седых бровей. Крупный нос с горбинкой и жесткая линия рта, почти скрытая под пышными, желтыми от табака, усами, не оставляли сомнений в суровом нраве их обладателя.
Он был одет просто, но эта простота говорила о работе, а не о бедности. Потертая клетчатая рубаха из плотного хлопка была расстегнута у ворота, открывая смуглую, жилистую шею. Старые, выцветшие джинсы обтягивали мощные ноги, а высокие кожаные сапоги, покрытые слоем дорожной пыли, казались естественным продолжением его тела. Массивный кожаный ремень с тяжелой серебряной пряжкой довершал образ человека, для которого земля под ногами - это ЕГО земля.
Он не снял свою поношенную ковбойскую шляпу, лишь слегка сдвинул её на затылок, и этот жест был полон снисходительного превосходства. Вся его крепко сбитая фигура с широкими плечами и сильными, мозолистыми руками излучала ауру грубой силы и непререкаемой власти.
Рядом с этим мужчиной, казавшимся частью дикой природы, я вдруг остро ощутила в себе что-то совершенно иное - хрупкость, изящество... благородство даже, которое казалось таким чужеродным в этом мире пыли и пота.
Его голос, низкий и хриплый, как скрип несмазанной телеги, разрезал тишину.
- Надеюсь, вы в добром здравии, мэм.
Слова были вежливыми, но в холодных глазах не было и тени заботы, а уголки губ под пышными усами едва заметно дрогнули в усмешке.
Я неуверенно кивнула, чувствуя, как пересохло во рту.
- Да… спасибо, - едва слышно прошептала я.
Кажется, мой ответ его совершенно не интересовал. Он сделал шаг в комнату, и его огромная фигура, казалось, заполнила всё пространство, вытесняя воздух.
- Рад это слышать, - протянул он с той же скрытой издевкой. - Потому что, при всём моём уважении к вашему благородному семейству, мэм, я не могу позволить вам снова пытаться бежать. Там, куда вы так стремитесь, вас никто не ждёт. Ещё раз удерёте - и я пожелаю койотам приятного аппетита.
Он помолчал, давая словам впитаться в меня, как яд.
- Я человек слова и соблюдаю договорённости, которые заключил с вашим уважаемым папенькой, - в его голосе прозвучал откровенный сарказм, когда он произнёс последнее слово. - И я ожидаю, что вы будете соблюдать свою часть. Извольте. Вам всё ясно?
И, не дожидаясь ответа, он с силой впечатал огромный, как молот, кулак в дверной косяк. Дерево жалобно треснуло, и по стене пробежала тонкая паутинка штукатурки.
Я судорожно закивала, вжимая голову в плечи. С этим человеком спорить не хотелось. Да я и не понимала, о чём он толкует. Какой договор? Какой папенька? Но инстинкт самосохранения кричал, что сейчас лучше молчать и соглашаться.
Мой испуганный кивок его, видимо, вполне удовлетворил. Он хмыкнул, презрительно оглядел меня с ног до головы, развернулся на каблуках своих пыльных сапог и зашагал прочь по коридору, даже не потрудившись закрыть за собой дверь.
Тяжёлые шаги ещё долго отдавались гулким эхом в моей гудящей голове.
Глава 3
Два дня я пролежала, словно в вязком киселе. Вспоминала, обмирала, думала, смирялась… Мир сузился до размеров этой комнаты с выцветшими обоями и тяжелой дубовой мебели. Шишка на затылке постепенно сдувалась и уже позволяла думать не морщась при этом.
Салли, кряхтя и охая, появлялась трижды в день с подносом. Она меняла мне повязки, подсовывала бульон, кашу и так же исчезала, спеша по своим делам, оставляя меня наедине с моими мыслями в чужой голове.
На третий день она пришла с охапкой чистого белья и в настроении поболтать.
- Ну вот, уже на человека похожа, - проворчала она, раскладывая простыни на стуле. Звук был таким домашним, таким обыденным, что я невольно улыбнулась.
Салли принялась сноровисто перестилать постель, взбивая подушку так, будто та была ее злейшим врагом.
- Ох, девочка, девочка… - начала она своим скрипучим, но по-своему уютным голосом. - Сколько раз мы с тобой говорили? Я же тебе шептала, как родной, чего тебе не имется, а, Эйлин?
Я молчала, делая вид, что разглядываю узор на потолке. Но каждое ее слово я ловила, как голодная собака - кость. Это была хоть какая-то информация для меня.
- Хозяин наш - золото! Да, постарше…
Тут я не выдержала и мысленно хмыкнула. Постарше? Да он годится мне не то что в отцы - в деды! Если считать по возрасту этого тела. А если по моему… то он мне почти ровесник. От этой мысли по спине пробежал холодок. Как же всё нереально…
- …зато человек он хороший, основательный. Все в хозяйстве, все в делах. Не пьет, руки не распускает. Живи себе, как у Христа за пазухой. Родители твои, прости Господи, знали, кому дочку отдавали. Графья, тоже мне… Спихнули, откупились - и рады.
Она произнесла это вполголоса, скорее для себя, чем для меня, но я услышала. Спихнули. Не отдали замуж, не выдали по расчету, а именно спихнули. Как ненужный узелок с вещами. И что-то еще промелькнуло в ее словах, что-то, что заставило сердце споткнуться. Будто бы это было не просто избавление, а какая-то сделка с доплатой… с их стороны.
Я осторожно села на кровати, чувствуя, как комната слегка качнулась.
- Салли…
Она обернулась, и в ее выцветших глазах мелькнуло беспокойство.
- Чего тебе, дитя?
- Можно… можно мне выйти во двор? Просто посидеть на крыльце.
Салли удивленно вскинула брови. Она подошла, потрогала мой лоб тыльной стороной ладони - жест, такой знакомый, такой материнский.
- Жара нет. И чего ты меня спрашиваешь, голубушка? Дом-то твой. Хозяйка здесь ты. Иди, конечно, подыши. Только глупостей не делай, как давеча. Воздух он… он лечит.
Салли, кажется, и не ждала ответа. Она кивнула, сложила простыни в аккуратную стопку и исчезла за дверью, оставив за собой легкий запах свежего белья и чуть заметный шлейф дегтярного мыла.
Я медленно поднялась, шагнула к окну. Солнце заливало двор, выхватывая золотом пылинки, кружащиеся в воздухе. За окном виднелась невысокая ограда, отделяющая дом от остальной части ранчо. Я ощупала свою голову - боль утихла, превратившись в едва заметное пульсирование.
Решившись, я вышла. Первый шаг за порог был как удар. Не по голове - по всем чувствам сразу. После прохладной полутьмы дома меня ослепило яростное техасское солнце и окутало густым, сухим зноем. Воздух был настолько плотным, что, казалось, его можно резать ножом. Он пах пылью, раскаленной землей и чем-то горьковато-пряным. Полынь. Точно, это была она. Запах моего детства, когда мы с цирком кочевали по южным степям.
Я прищурилась, давая глазам привыкнуть. Дом, который изнутри казался просто старым, снаружи выглядел призраком былого величия. Большой, двухэтажный, с широкой верандой, он явно помнил лучшие времена. Сейчас же белая краска на перилах и колоннах облупилась, свисая тонкими, как папиросная бумага, лоскутами и обнажая серое, истерзанное временем дерево. Одна из ступенек крыльца опасно прогнулась. Оконные ставни висели под разными углами, словно подбитые крылья усталой птицы.
Я подошла к ограде, провела ладонью по шершавому дереву. Оно было нагрето солнцем, и тепло от него приятно передавалось коже. Без особых усилий, привычным движением, я перекинула ногу через широкий верхний брус и села, опустив руки на колени. Спина выпрямилась сама собой, плечи расправились. Я закрыла глаза, подставив лицо солнцу. Лучи ласкали веки, сквозь тонкую кожу просвечивал алый свет. И в этот момент, в этой техасской глуши, на чужом ранчо, в чужом теле, я вдруг почувствовала себя... хорошо. Просто хорошо.
Два дня назад я была в панике. Внутренний голос кричал: "Что происходит? Где я? Кто я?" Теперь же, когда физическая боль отступила, а голова прояснилась, на смену ужасу пришло какое-то странное спокойствие. И даже… принятие? За спиной шелестел ветер в старых эвкалиптах. Вокруг дома простирался двор. Огромный, пыльный, выжженный докрасна. Земля здесь была именно красной, как ржавчина. Кое-где торчали пучки жесткой, седой травы и колючие кустарники, упрямо цепляющиеся за жизнь. Поодаль виднелись хозяйственные постройки: сарай с покосившейся крышей, курятник, еще какие-то навесы. Все выглядело крепким по своей сути, построенным на века, но сейчас отчаянно нуждалось в заботливой руке, в краске, в новых досках. Все кричало об упадке.
Вдалеке послышалось милое, зовущее ржание. Лошади. Мое сердце подпрыгнуло, как будто давно затихший механизм вдруг снова заработал. Оно откликнулось на этот звук, как на призыв давно забытого друга.
В дальнем конце двора стояла конюшня. Большая, длинная, из темного дерева. Та самая, где я очнулась в этой новой, непонятной жизни. И оттуда, вместе с горячим ветром, доносился запах.
Тот самый. Мой родной. Густой, сладковатый дух сена, терпкий аммиачный аромат конского пота и навоза. Запах, который для большинства был бы просто вонью, для меня был эликсиром жизни.
Я пошла туда, не разбирая дороги, спотыкаясь в тонких башмачках о комья сухой земли. Ноги сами несли меня. Я еще не знала, как жить в этом теле, в этом времени, в этом статусе «хозяйки». Я отгоняла мысли о том, как это произошло, почему мое сознание старой циркачки оказалось в теле юной графини. Это было слишком огромно, чтобы осмыслить. Я просто приняла это как данность. Как дождь или смену времен года.
Но сейчас, вдыхая этот до боли знакомый аромат, я впервые за эти дни почувствовала не страх и не растерянность. Я остановилась посреди двора, под этим безжалостным солнцем, и поняла одну простую, ошеломляющую вещь.
Последним моим осознанным желанием там, в старой жизни, когда я, семидесятилетняя старуха, умирала на соломе рядом со своей старой лошадью, было - хоть бы раз еще оказаться верхом.
И вот я здесь. На обветшалом ранчо, посреди выжженной земли, в чужой жизни, замужем за стариком. Но здесь есть конюшня. Здесь пахнет лошадьми.
К своему собственному изумлению, я поняла, что рада. Рада оказаться здесь. Мне здесь… нравится. Эта красная земля, этот запах полыни, это огромное, пустое небо и обещание лошадиного тепла за темными досками конюшни.
И тут же другая мысль, как холодный душ, окатила меня. Муж. Этот старик, который, судя по всему, даже не появлялся в моей - то есть в ее - комнате. Я осмотрела окно. Мое окно. Где же его комната? Явно не здесь. Это хорошо. Но… не придется ли мне с ним спать? Внутренне я скривилась. Ну, уж нет. Я хоть и чувствую себя старухой в этой юной оболочке, но даже я не захочу… такого сомнительного удовольствия. Причем я уже повидала всё: и смерть, и даже кое-что похуже в своей жизни.
А вот этой юной, несчастной Эйлин? Может быть, именно этого она и боялась? Может, именно поэтому она сбежала? Или хотела сбежать? От этого брака, от этого старика, от жизни, которую ей навязали ее же родители? Те, кто не просто продали, а приплатили, чтобы от нее избавиться. Какая дикая, жестокая мысль. Наверное, именно это и заставило ее решиться на отчаянный шаг. Или она просто хотела совсем другой жизни? Жизни, в которой не нужно быть графиней, не нужно выходить замуж за нелюбимого. Жизни, в которой она могла бы… быть собой. Но кто была она? Бывшая графиня, которую "сбагрили" за доплату?
Внезапно мое размышление прервал дикий, тревожный крик. Скрипнула дверь конюшни, и из ее темного проема, словно выпущенная пружина, вылетел конь. Невероятно красивый, вороной, с развевающейся гривой и хвостом. Его глаза были широко раскрыты, в них плясал безумный огонь. Он был необъезжен. Я видела это по его движениям, по дикому, неконтролируемому бегу. За ним, спотыкаясь, выбежал худощавый парень, держа в руке обрывок поводьев. Он поскользнулся, упал, и из его груди вырвался стон. К нему тут же бросились другие работники, что-то крича, пытаясь помочь.
А конь… конь мчался прямо на меня.
Это произошло так быстро, что разум не успел среагировать. Тело действовало само, подчиняясь давним, забытым инстинктам. Инстинктам человека, который провел всю жизнь рядом с этими грациозными, могучими животными. Я спрыгнула с ограды, не думая, не сомневаясь. Метнулась прямо наперерез несущемуся коню. Мой профессиональный взгляд, уже оценил его скорость, траекторию, состояние. Он был в панике, ослеплен ужасом, не видя ничего, кроме дороги вперед.
В следующее мгновение я оказалась прямо перед ним. Сердце колотилось, как бешеное, но внутри я была абсолютно спокойна. Мой голос, гортанный и низкий, вырвался сам собой:
- Воу! Тише, милый, тише!
Рука, совершенно самостоятельно, без моего сознательного решения, взметнулась вверх. Пальцы сомкнулись на развевающейся гриве, а вторая рука потянулась к обрывку поводьев, который хлестал по его шее. Я не тянула, не дергала. Просто ухватила, давая ему понять, что я здесь, я держу. Мое тело двигалось вместе с ним, поглощая его инерцию. Гигантская, темная масса уже готова была встать на дыбы, копыта били в воздух. Одно неловкое движение, и он бы просто растоптал меня. Но я не испугалась. Я смотрела прямо ему в глаза, проникая в его панику, предлагая ему свою силу, свое спокойствие.
- Ну, тише, дружок, тише… - мой голос был низким, мурлыкающим, будто я гладила котенка. Я почувствовала, как под моей ладонью забились его мощные мышцы, как дрожала его шея. - Вот так. Хороший мальчик.
Я медленно, очень медленно, повела его голову в сторону, мягко, но настойчиво. Он закружился на месте, сбитый с толку, его дикий бег превратился в резкие шаги по кругу. Он фыркнул, обдав меня брызгами. Я продолжала говорить с ним, гладить его, не отпуская ни гривы, ни поводьев. Шаг за шагом, круг за кругом, его дыхание стало ровнее, безумие в глазах сменилось замешательством, а потом - странной покорностью.
Когда он, наконец, остановился, тяжело дыша, его бока ходили ходуном, а грива была мокрой от пота. Я стояла рядом, всё так же касаясь его морды, поглаживая по шее. Казалось, прошла целая вечность, хотя на самом деле всё заняло не больше пары минут.
Работники, которые секунду назад склонились над упавшим парнем, теперь стояли, открыв рты. Все до единого. Их глаза были полны такого изумления, такого шока, что я невольно оглянулась, словно за мной стоял кто-то еще, кто и совершил это чудо. Но здесь была только я.
Молча, привычным движением, я передала обрывки поводьев ближайшему из них - высокому, крепкому мужчине с загорелым лицом, который, кажется, был старшим. Он взял их, но продолжал смотреть на меня, не мигая, будто увидел привидение. Я же, погладив коня по влажному лбу - он ткнулся в мою ладонь теплой, мягкой мордой - просто развернулась и пошла к дому.
Шаг. Еще шаг. Возвращаясь к крыльцу, я чувствовала, как адреналин понемногу отпускает, оставляя после себя дрожь в коленях и осознание… Что я только что сделала? Рафинированная юная графиня вдруг с лету усмиряет необъезженного, обезумевшего коня?
«А не позволила ли я себе слишком много?» - эта мысль ударила, как обухом по голове. Как объяснить этот инцидент? Что я скажу, когда начнутся вопросы? Как спрятать то, что моя душа циркачки, старой, опытной, пробилась сквозь хрупкую оболочку графини? Я могла испортить всё, что только что начало налаживаться.
Внутри всё похолодело. Этот Техас, это ранчо, эти лошади - они так манили, так обещали покой и свободу. А я, в своей наивности, в своей радости от прикосновения к любимому делу, взяла и выдала себя.
Я остановилась на крыльце, не решаясь войти. Горячий ветер подхватил мой страх и закружил его вокруг. Что теперь будет?
Продолжение можно прочитать на сайте Литнет тут (синяя ссылка)