Автобус номер семнадцать тряхнуло так, что Лариса едва удержалась за поручень, а её сумка с эскизами предательски съехала с плеча, норовя шлёпнуться прямо в лужицу талого снега у чьих-то валенок. Март в этом году выдался мерзкий — то снег, то дождь, то всё вместе, да ещё с ветром, от которого зонт выворачивался наизнанку, как пьяный акробат.
— Граждане, продвигаемся в середину салона! — надрывался водитель, но его никто не слушал. В час пик все были заняты важным делом — старались не упасть и при этом сохранить остатки человеческого достоинства.
Лариса прижалась спиной к стеклу, пытаясь освободить руку и поправить сумку. Тридцать шесть лет, а всё как школьница с портфелем воюю, мелькнула досадливая мысль. Впрочем, школьницей она себя давно не чувствовала — разве что когда начальство в универмаге устраивало разнос за "излишне творческий подход" к оформлению витрин. Как будто можно быть "излишне творческой", рисуя плакаты "Покупайте советское мороженое"!
Стекло за спиной было холодным и мокрым от дыхания десятков пассажиров. Лариса машинально повернула голову и замерла. На запотевшей поверхности проступал рисунок. Сначала она решила, что кто-то из детей балуется — пальцем выводит рожицы, но... Нет, это был портрет. Чёткий, уверенный, словно нарисованный невидимой рукой мастера. Мужское лицо с высоким лбом, прямым носом и удивительно грустными глазами, в которых читалась такая тоска, что у Ларисы защемило сердце.
Она обернулась, пытаясь понять, кто из пассажиров мог это нарисовать, но все стояли спиной к стеклу или были слишком далеко. А рисунок между тем становился всё отчётливее, словно проявлялся изнутри, из самого стекла. Лариса, как художник, не могла не восхититься техникой — каждая линия была безупречна, каждая тень легла точно на своё место.
— Вы видите? — шёпотом спросила она у стоявшей рядом женщины в кроличьей шапке.
— Чего вижу-то? — недовольно откликнулась та. — Давку эту? Так каждый день вижу, спасу нет.
Лариса снова посмотрела на стекло. Портрет был там, живой и настоящий. И вдруг она поняла — это лицо ей знакомо. Она видела этого человека. Здесь, в автобусе, прямо сейчас!
Сердце забилось как сумасшедшее. Лариса начала озираться, вглядываясь в лица пассажиров. Вот полная тётка с авоськами, вот парень в кепке читает «Технику-молодежи», вот дедок с палочкой... И вдруг — он. У самой двери, зажатый между каким-то дядькой в телогрейке и девицей с начёсом до небес, стоял тот самый мужчина с портрета.
Вживую он выглядел ещё печальнее. Серое пальто было явно с чужого плеча — висело мешком, шарф повязан кое-как, а в руках он держал потрёпанный портфель, из которого торчали какие-то бумаги. Но глаза... Глаза были точь-в-точь как на рисунке — глубокие, тоскливые, словно он потерял что-то очень важное и уже не надеялся найти.
Автобус затормозил, и Лариса едва не упала. Когда она снова посмотрела на стекло, рисунка уже не было — только мутные разводы от конденсата. А когда обернулась к двери — мужчины тоже не было. Он вышел.
— Стойте! — крикнула Лариса, бросаясь к выходу, расталкивая недовольно ворчащих пассажиров. — Пропустите! Мне срочно нужно выйти!
Она выскочила из автобуса, когда двери уже начали закрываться, чуть не прищемив сумку. Мужчина в сером пальто неспешно шёл вдоль витрин ЦУМа. Лариса, тяжело дыша, смотрела ему вслед. Что теперь? Подбежать и сказать: "Извините, ваш портрет сам собой нарисовался на стекле автобуса"? Да её за сумасшедшую примут! Или того хуже — за какую-нибудь мошенницу, которая так клиентов ловит.
Но ноги сами понесли её следом. Она шла, держась на приличном расстоянии, и пыталась придумать, что сказать. Мужчина свернул в переулок, потом ещё в один, и наконец остановился у подъезда старого дома сталинской постройки. Достал ключи, открыл тяжёлую дверь и скрылся внутри.
Лариса постояла на морозе минут пять, чувствуя себя полной идиоткой. Ну что, будешь теперь под окнами караулить, как какая-нибудь поклонница? Она уже собралась уходить, когда взгляд упал на почтовые ящики в подъезде — дверь не до конца закрылась. На одном из ящиков было написано: "Кв. 12. Волконский П.А."
Волконский... Павел Волконский! Да это же тот самый писатель, чью книгу "Перекрёсток" она зачитала до дыр! Два года назад весь Союз с ума сходил по этому роману — история о женщине, которая искала пропавшего на войне мужа и нашла совсем другую любовь. Лариса тогда плакала над последними страницами, как девчонка.
Дома Лариса металась по своей однокомнатной квартирке, как тигр в клетке. На кухонном столе остывал нетронутый ужин — гречка с тушёнкой, которую она машинально разогрела, но есть не могла. В голове крутилась одна и та же мысль: что это было? Галлюцинация? Игра света? Но она же ясно видела, как рисунок проявлялся на стекле, словно кто-то невидимый водил по нему кистью!
И потом — какое совпадение! Павел Волконский, её любимый писатель, оказался тем самым грустным мужчиной из автобуса. Она перечитывала "Перекрёсток" раз пять, наверное, и каждый раз находила что-то новое. А потом... потом он просто исчез. Никаких новых книг, никаких интервью в "Литературке". Поговаривали, что у него творческий кризис. Или запил. Или уехал в глухомань, подальше от московской суеты.
Лариса подошла к книжной полке и достала потрёпанный томик. На задней обложке — фотография автора. Моложе лет на десять, с живыми глазами и лёгкой улыбкой. Не то что сегодня в автобусе — сегодня он выглядел как человек, которому жить незачем.
Три дня она мучилась. На работе механически рисовала эскизы к первомайской витрине (опять эти красные флаги и улыбающиеся пролетарии), а сама думала только о странном рисунке и печальном писателе. На четвёртый день не выдержала. Написала письмо:
"Уважаемый Павел Андреевич! Простите за беспокойство. Меня зовут Лариса Громова, я художник-оформитель. Несколько дней назад в автобусе произошло нечто странное — на запотевшем стекле сам собой появился Ваш портрет. Я знаю, как это звучит, но я не сумасшедшая. Просто подумала, что Вам стоит об этом знать. Если захотите поговорить, мой телефон..."
Перечитала, скомкала, выбросила. Написала ещё раз, покороче. Снова выбросила. В конце концов нацарапала на открытке с видом Кремля: "Я видела рисунок на стекле. Это были Вы. Не знаю, что это значит, но мне кажется, мы должны встретиться. Л.Г." И свой телефон.
Опустила открытку в его почтовый ящик и убежала, как нашкодившая кошка.
Неделю — ничего. Лариса уже решила, что он её за городскую сумасшедшую принял, когда раздался звонок. Голос в трубке был тихий, хрипловатый:
— Лариса? Это Павел Волконский. Вы... вы правда видели рисунок?
У неё перехватило дыхание.
— Да. А вы...
— Я тоже видел, — перебил он ее. И после небольшой паузы: — Видел женщину с копной рыжих волос и веснушками на носу. Она улыбалась, но глаза были грустные. Как будто она что-то ищет и не может найти.
Лариса села прямо на пол в прихожей. Рыжие волосы — да. Веснушки — да, хоть она их пудрой и замазывает. А грустные глаза... Ну что ж, тридцать шесть лет, развод за плечами, работа, которая не греет душу — есть от чего взгрустнуть.
— Где встретимся? — спросила она, сама удивляясь своей решительности.
— Приходите ко мне. Завтра, часов в пять. Я... я покажу вам кое-что.
Квартира Волконского оказалась точным отражением хозяина — запущенная, но с остатками былого величия. Паркет скрипел, обои кое-где отклеились, но мебель была добротная, дореволюционная ещё, а на стенах висели настоящие картины — не репродукции из "Огонька".
Павел выглядел лучше, чем в автобусе. Побрился, надел чистый свитер, даже чаю заварил — не в заварнике, правда, а прямо в кружках, по-холостяцки.
— Я покажу вам рукопись, — сказал он без предисловий. — Новый роман. Пишу уже два года и не могу закончить. Застрял на одном месте.
Он достал из стола толстую папку, перелистнул страницы.
— Вот. Читайте.
Лариса взяла исписанный лист. Почерк был неровный, с помарками. "Она вошла в автобус, мокрая от мартовского дождя, и я сразу понял — это она, та самая женщина, которую я искал всю жизнь. Рыжие волосы выбились из-под берета, на носу россыпь веснушек, а в глазах — та самая грусть, которая бывает у людей, слишком много мечтавших и слишком часто разочаровывавшихся. Я хотел заговорить с ней, но не мог пошевелиться, словно примёрз к полу. А потом на запотевшем стекле начал проявляться рисунок..."
Лариса подняла глаза. Павел смотрел на неё с той же тоской, что и в автобусе.
— Я написал это полгода назад, — тихо сказал он. — До того, как увидел вас. Описал женщину, которая должна была спасти моего героя от одиночества. Придумал её до последней веснушки. А потом... потом вы вошли в автобус.
— Но это невозможно, — прошептала Лариса.
— Я тоже так думал. Но вот вы здесь. Реальная. С веснушками и грустными глазами. Как будто сошли со страниц моей рукописи.
Они молчали, глядя друг на друга. Потом Лариса сказала:
— Знаете, есть такая теория. Что писатели не придумывают истории — они их считывают из пространства. Из того места, где все истории уже существуют. И иногда... иногда случается так, что история начинает жить своей жизнью. Требует воплощения.
— Вы хотите сказать, что я вас не придумал, а... предвидел?
— Или призвал, — улыбнулась Лариса. — Своим одиночеством и тоской призвал ту, которая тоже искала... что-то настоящее.
Павел встал, подошёл к окну. За стеклом шёл снег — последний снег уходящей зимы.
— Я не могу закончить роман, — сказал он. — Потому что не знаю, чем закончится история. Герой встречает женщину своей мечты, но что дальше? Как им жить в реальном мире, если их встреча — чудо?
Лариса подошла к нему, встала рядом.
— А может, не надо знать конец? Может, просто жить и смотреть, что получится?
Он повернулся к ней, и впервые за весь вечер в его глазах мелькнуло что-то похожее на надежду.
— Вы правда думаете, что рисунок на стекле — это было... знаком?
— Я думаю, — медленно сказала Лариса, — что когда два одиночества тянутся друг к другу достаточно сильно, вселенная не может не откликнуться. Даже если для этого ей приходится рисовать портреты на запотевших стёклах автобусов.
Павел неожиданно рассмеялся — тихо, но искренне.
— Знаете, а ведь это отличная концовка для романа.
— Нет, — покачала головой Лариса. — Это только начало.
За окном снег сменился дождём, март спешил к апрелю, а в квартире на Площади Маяковского два человека, случайно нашедшие друг друга благодаря необъяснимому чуду, пили остывший чай и говорили обо всём на свете — о книгах и картинах, о снах и разочарованиях, о том, как трудно верить в чудеса, и о том, как важно верить несмотря ни на что.
А на запотевшем от их дыхания окне медленно проступал новый рисунок — два силуэта, слившихся в одно целое. Но они его не видели. Они смотрели друг на друга.