4 сентября 1943 года. Девять вечера. К особняку на Чистом переулке подкатывает правительственная машина. Черная. Бесшумная. Зловещая.
Трех стариков в церковных облачениях везут в Кремль. Среди ночи. Без объяснений. После десятилетий гонений, когда тысячи священников были репрессированы, а храмы взрывали как спичечные коробки.
К самому Сталину.
Двадцать минут дороги. Для митрополитов Сергия, Алексия и Николая они наверняка длились как вечность.
О чем думали?
Может, вспоминали, как их коллег увозили точно так же, но обратно они уже не возвращались?
Впрочем, митрополиту Сергию Страгородскому было 76 лет. В этом возрасте уже мало чего боишься. Особенно если за плечами аресты, тюрьмы и восемнадцать лет выживания в стране, где церковь методично стирали с лица земли.
Но то, что случилось в ту ночь в кремлевском кабинете, не предсказал бы даже самый отчаянный фантаст.
Зачем Сталину понадобились попы
Вторая половина 1943 года. Сталинградское сражение позади. Курская дуга сломлена. Красная Армия катком идет на запад. Берлин уже виден на горизонте, хоть и через тысячи километров фронта. Для всех, кто умел читать карты, исход войны становился очевиден.
Только вот у союзников по антигитлеровской коалиции начали возникать вопросы.
Рузвельт и Черчилль понимали, что если Красная Армия дойдет до Ла-Манша, мировая карта перекроится так, что мало не покажется. И главный вопрос звучал примерно так: а не собирается ли товарищ Сталин устроить мировую революцию прямо в Европе?
Нужно было срочно успокоить нервных союзников. Показать, что СССР воюет не за коммунизм, а просто против фашизма. Как добропорядочное государство. Без всяких революционных замашек.
И тогда Сталин разыграл комбинацию из двух ходов.
Ход первый: Коминтерн.
15 мая 1943 года в "Правде" публикуют постановление о роспуске Коммунистического интернационала. Той самой организации, которая двадцать с лишним лет готовила мировую революцию и координировала компартии по всему миру.
Тайминг идеальный, как раз началась Вашингтонская конференция Рузвельта и Черчилля, где обсуждали открытие второго фронта.
Сам Сталин объяснял роспуск просто:
"Мы переоценили свои силы, когда создавали Коминтерн и думали, что сможем руководить движением во всех странах".
На самом деле он никогда особо не жаловал эту контору. Слишком много возни, мало толку, зато западные политики пугались как черт ладана.
Ход второй: Церковь.
Если Коминтерн распустили в мае, то церковью занялись в сентябре. Логика простая, нужно было довести "косметический ремонт фасада" до конца. Пусть Запад видит, что СССР вообще-то нормальная страна, где есть и религия, и все дела.
Чисто косметическая операция, впрочем. Никто всерьез не собирался восстанавливать позиции церкви. Контроль останется жестким. Но для красивой картинки сойдет.
А что там с самой церковью к 1943 году?
Скажу прямо, она была практически мертва. К тому моменту большая часть духовенства была либо в лагерях, либо погибла в ходе репрессий.
Храмы либо взорваны, либо переделаны под склады и клубы.
Патриарха не было с 1925 года. На всю огромную страну осталось девятнадцать епископов. Девятнадцать! Меньше, чем в одной дореволюционной епархии.
Уцелевших иерархов эвакуировали подальше от Москвы. Митрополит Сергий с ближайшими помощниками сидел в Ульяновске и молча отбывал срок забвения. Про них никто не вспоминал весь 1942 год. Церковь как институт была настолько мертва, что о ней просто забыли.
И вдруг 31 августа 1943-го в Ульяновск приезжает полковник НКГБ Георгий Карпов. Спешка дикая. Вещи собрать не успели. Просто посадили в вагон и повезли в Москву.
Зачем? Куда? Молчание.
В Москве митрополита Сергия поселили не где-нибудь, а в особняке немецкого посла графа Шуленбурга на Чистом переулке. Вот так вот, вчера здесь жил представитель Третьего рейха, сегодня обосновался глава гонимой церкви.
4 сентября днем Сталин вызвал Карпова к себе. Расспрашивал о митрополитах, мол, кто такие, что из себя представляют, в каком состоянии. Карпов докладывал. Потом Сталин посоветовался с Маленковым и Берией. Те одобрили идею встречи.
Вечером Карпов позвонил митрополиту Сергию:
— Говорит представитель Совнаркома. Правительство имеет желание принять вас. Можем принять сегодня. Или завтра. Или на следующей неделе.
Пауза. Сергий советуется с коллегами.
— Мы готовы приехать сегодня.
В девять вечера за ними приехала машина.
Какой вопрос, такой ответ
Кабинет в Кремле. Облицован деревом, просторный, тяжелая мебель. За столом сидят двое: Сталин и Молотов. В стороне стоят полковник Карпов и нарком НКГБ Меркулов. Человек Берии, но без устрашающего вида, интеллигентный такой чекист, сын капитана русской армии.
Трое митрополитов входят. Сергий Страгородский, 76 лет. Алексий Симанский, будущий патриарх. Николай Ярушевич, самый молодой. Обмениваются рукопожатиями. Усаживаются.
Молотов начинает первым:
— Правительство Советского Союза и лично товарищ Сталин хотят знать нужды церкви.
Становится тихо, Алексий и Николай сидят молча. Что говорить? Нужды церкви? После десяти лет террора? Список можно начинать с "выпустить из лагерей тех, кто еще жив" и заканчивать где-то в районе "не взрывать последние храмы".
Но Сергий не теряется. Старик начинает говорить. Спокойно, немного заикаясь, деловым тоном человека, который привык обсуждать серьезные вещи с серьезными людьми.
А ведь есть чем козырнуть. Когда Иосиф Джугашвили был семинаристом в Тифлисе, этот человек уже носил епископский сан и возглавлял Санкт-Петербургскую духовную академию. Разница в статусе колоссальная. И Сергий это прекрасно понимает.
Митрополит излагает требования четко и по пунктам:
Первое. Открыть храмы. Сейчас их количество совершенно не соответствует религиозным потребностям народа.
Второе. Созвать Архиерейский собор и выбрать патриарха. Восемнадцать лет церковь живет без патриарха. Это ненормально.
Третье. Открыть духовные учебные заведения. Семинарии. Академии. Потому что у церкви катастрофически не хватает кадров священнослужителей.
И вот тут Сталин, который до этого молчал, вынимает трубку изо рта. Смотрит в упор на троих стариков.
— А почему у вас нет кадров? — спрашивает он. — Куда они делись?
Вопрос интересный. Тяжелый. Провокационный. И смертельно опасный.
Алексий и Николай смущаются. Потому что всем в этом кабинете прекрасно известно, куда делись кадры. Одни в братских могилах. Другие в лагерях на Колыме. Третьи где-то в вечной мерзлоте. Десятки тысяч священников, которых методично уничтожали последние двадцать лет.
И вот сидят друг напротив друга два человека. Один отдавал приказы. Другой хоронил убитых. Оба это знают. И оба понимают, что сейчас идет игра.
Секунды тянутся как часы.
Но митрополит Сергий не смущается. Семьдесят шесть лет, из которых последние двадцать прожиты в аду, научили кое-чему. Старик смотрит на Сталина и отвечает спокойно:
— Кадров у нас нет по разным причинам. Но одна из них в том, что мы готовим священника, а он становится маршалом Советского Союза.
Это дерзость невероятная. Но Сергий может себе это позволить. Он из тех, кто помнит Джугашвили еще мальчишкой, который корпел над церковнославянскими текстами. Ну, не лично помнит, конечно, Сергий был ректором в Петербурге, а Сталин учился в Тифлисе. Но слышал. Знал.
Бывший ректор напоминает бывшему семинаристу, мол, мы знаем, кем ты был. И что из тебя могло бы получиться.
"Да, да, как же, я семинарист"
Секунда тишины. Две. Три.
А потом на лице диктатора появляется улыбка. Довольная такая усмешка. Редкое зрелище, между прочим.
— Да, да, как же, — говорит Сталин. — Я семинарист. Слышал тогда и о вас.
Признание! От человека, который никогда публично не вспоминал свое церковное прошлое. Который двадцать лет подавал себя как железного революционера, родившегося где-то в недрах марксистских кружков.
Тон беседы мгновенно меняется. Из официального становится почти дружеским. Напряжение спадает. Сталин откидывается на спинку стула и начинает вспоминать.
Тифлисская духовная семинария. 1894-1899 годы.
...Пятнадцатилетний Сосо Джугашвили блестяще сдал экзамены и был зачислен на полное государственное обеспечение. Первые годы был одним из лучших учеников. Потом начал скатываться. В итоге его исключили "за неявку на экзамены по неизвестной причине". Хотя причина всем была прекрасно известна: семинарист Джугашвили увлекся марксизмом и революционными кружками.
— Мать, — говорит Сталин, — до самой смерти сожалела, что я не стал священником.
Екатерина Георгиевна Джугашвили.
Строгая женщина, но безумно любившая сына. Мечтала о том, что Сосо станет батюшкой. Спасет души. Будет уважаемым человеком. Недаром она пошла против мужа-сапожника, который хотел сделать из мальчика ремесленника. Недаром вытерпела побои и скандалы. Недаром выучилась шитью, чтобы заработать на семинарию для сына.
А в 1935 году, когда Сталин приезжал в Тифлис и навестил старую мать, между ними произошел разговор. Екатерина Георгиевна спросила:
— Кем ты теперь стал, Сосо?
— Царя помнишь, мать? Ну, я вроде царя.
Старая женщина помолчала. Потом вздохнула:
— Лучше бы ты стал священником.
Вот эту материнскую тоску и вспомнил Сталин в ту ночь. Впервые за много лет.
Разговор льется. После чаепития переходят к делу. К кабинету подтягивают технических экспертов. Начинают обсуждать детали.
И тянется это обсуждение до трех часов ночи. Шесть часов! Для семидесятишестилетнего митрополита это настоящий подвиг.
Но результат того стоил.
За одну ночь выработали устав, по которому Русская церковь будет жить не одно десятилетие. Определили, что можно, что нельзя, как открывать храмы, как создавать семинарии, как издавать церковный журнал.
Сталин спрашивает:
— Когда сможете созвать Собор?
Митрополит Сергий прикидывает:
— Думаю, в месяц управимся.
Сталин усмехается:
— А нельзя ли проявить большевистские темпы?
И назначает Собор на 8 сентября. Через четыре дня. Вот так вот.
К трем часам ночи старый митрополит еле держится на ногах. Устал страшно. Но дело сделано. Церковь получила:
- Право открывать храмы
- Право создавать духовные учебные заведения
- Право издавать "Журнал Московской Патриархии"
- Право избирать патриарха
- Особняк на Чистом переулке под патриархию
5 сентября в Совнаркоме создали специальный Совет по делам Русской православной церкви. Возглавил его тот самый полковник Карпов, который привез митрополита из Ульяновска.
Да, церковь будет под контролем. Жестким контролем. Но хоть какая-то легализация лучше, чем полное уничтожение.
"Это всё, что я могу для Вас сделать"
Три часа ночи. Беседа закончена. Семидесятишестилетний митрополит Сергий еле стоит на ногах. Шесть часов марафона даже для молодого человека испытание, а для старика с его прожитой жизнью это вообще подвиг.
Сталин берет митрополита под руку. Осторожно, бережно, как настоящий иподьякон. Семинарские навыки, знаете ли, никуда не деваются. Сводит по лестнице вниз. На прощание говорит:
— Владыко! Это все, что я могу в настоящее время для вас сделать.
Фраза двусмысленная. Можно понять как "больше не просите". А можно как "пока только это, но посмотрим дальше". Сталин всегда умел говорить так, чтобы каждый услышал то, что хотел услышать.
8 сентября 1943 года в особняке на Чистом переулке собрались девятнадцать епископов. Всего девятнадцать на огромную страну. Жалкие остатки некогда могущественной церкви. Единогласно избрали патриархом митрополита Сергия.
12 сентября, в день святого Александра Невского, в Елоховском Богоявленском соборе прошла интронизация. После восемнадцати лет перерыва Русская православная церковь снова получила патриарха.
Правда, ненадолго. Митрополит Сергий прожил после интронизации всего восемь месяцев. 15 мая 1944 года его не стало. Похоронили в том же Елоховском соборе, в Никольском приделе.
Но дело было сделано. Церковь вернулась к жизни. Пусть под контролем. Пусть с ограничениями. Пусть совсем не в том виде, в каком существовала до революции. Но вернулась.
А семидесятишестилетний митрополит Сергий доказал простую истину, что иногда дерзкий ответ работает лучше, чем страх и заискивание. Даже перед диктатором. Особенно если ты помнишь его еще семинаристом, который не дотянул до священника и стал маршалом.
Впрочем, вопрос остается открытым:
Что было бы, если бы Иосиф Джугашвили все-таки окончил семинарию? Стал священником в каком-нибудь грузинском селе. Служил бы обедни. Крестил. Венчал. Отпевал. Прожил тихую жизнь, о которой мечтала его мать. По какому пути тогда пошла бы история?
Но история не терпит сослагательного наклонения.
Семинарист стал СТАЛИНЫМ. Митрополит выжил и спас церковь. А ночная беседа 4 сентября 1943 года вошла в историю как одна из самых странных встреч двадцатого века.