2003-й был тем годом, когда жизнь не просто остановилась, а покатилась под откос. Я осталась без работы, а с ней и без денег. Последние крохи уходили на оплату съемной квартиры в хорошем районе, и вскоре стало ясно — держаться не за что. Пришлось срочно искать что-то подешевле, и это «что-то» нашлось на самом отшибе города.
Новой моей обителью стала малюсенькая квартирка в старом, семидесятилетнем доме. Он еще держался, но всем своим видом напоминал уставшего старика. А прямо напротив моего окна, через пустырь, стояли два его ровесника — полностью заброшенных, с разбитыми глазницами окон. Соседи поглядывали на них с опаской, перешептывались о пожарах, бомжах и прочих неприятностях, но лично меня эти развалюны почему-то тянули к себе. В них была мрачная, заброшенная поэзия.
Моя дочка, тогда еще подросток, морщилась каждый раз, глядя на них.
—Мам, тут как-то жутковато, — говорила она, задергивая занавеску.
—Зато дешево, — отвечала я с безрадостной практичностью. — И пока что это все, что мы можем себе позволить.
Сама я подрабатывала в дрянном супермаркете на окраине, где уже второй месяц задерживали зарплату — владельцы тихо разорялись. Мы висели на волоске, и каждая копейка была на счету.
Спасало меня лишь одно существо — мой пес Роберто. Невероятный гибрид ротвейлера и мастифа, огромный, как молодой медведь, и умный не по собачьи меркам. Его прогулки были для меня отдушиной. Мы часто ходили на пустырь между нашим домом и заброшенными соседями, где росли раскидистые старые деревья.
Именно там Роберто и познакомился со своей очередной дамой сердца — ньюфаундлендшей по имени Джули, пушистой, добродушной черной тучей. А через пару дней он же, как заправский сводник, познакомил и меня с ее хозяином. Мужчина представился Яном. Оказалось, он живет в соседнем подъезде. С тех пор мы стали вместе выгуливать наших питомцев, а по сути — питомцы выгуливали нас.
Ян смотрел на меня тем же преданным и немного глуповатым взглядом, каким его Джули смотрела на моего Роберто. Было в этом что-то трогательное и одновременно смешное.
Как-то раз, стоя у самого подножия большого трехэтажного заброшенного дома, я указала на него подбородком.
—Ян, а тебе не интересно, что там внутри?
—В смысле? — он нахмурился. — Там же одни бомжи да гопники.
—Да вряд ли. Окна первого этажа наглухо заколочены. Я уже пробовала поддеть доску — не поддается. Но посмотреть же хочется.
Ян задумчиво побродил вокруг здания, потрогал рыхлую штукатурку, пнул ногой ржавую банку.
—Дай-ка подумать... Слушай, а вот сюда глянь.
Он подвел меня к дальнему углу дома, где почти вровень с землей зияло небольшое подвальное окно. Оно тоже было прикрыто досками, но лишь для вида — одна из них отходила, и за ней зияла непроглядная темнота.
—Ну что? — Ян ухмыльнулся. — Рискнем?
Собак мы оставили на пустыре — Джули тут же улеглась в тень, а Роберто сел рядом, всем своим видом выражая недовольство нашим авантюризмом. Мы с Яном, как два подростка, с трудом втиснулись в проем и очутились внутри.
Пахло пылью, сыростью и тлением. Свет с улицы едва пробивался сквозь щели, выхватывая из мрака обрывки обоев, груды мусора и зияющие дверные проемы. Мы молча поднялись по полуразрушенной лестнице на второй этаж.
И вот тут картина резко переменилась. В большой комнате, откуда было видно мое окно, на полу свечными огарками были выложены странные узоры. Мелом, а может быть, и чем-то другим, на полу были начертаны пентаграммы и круги. В углу валялась кучка мелких, обгоревших костей — куриных или кроличьих. Но самое странное было в центре.
Ровно в ряд стояли три десятка новых, абсолютно одинаковых веников. С длинными деревянными ручками и аккуратно подстриженными прутьями. Они выглядели так, будто их только что принесли со склада.
— Ну и ну, — прошептал Ян. — Клад веничной бабы Яги.
—Или шабаш местных ведьм, — фыркнула я. — Слетаются на этих метлах.
Ян подошел поближе, потрогал один из веников.
—Бред. Скорее всего, украли партию, спрятали здесь, чтобы потом потихоньку продавать на рынке. Смотри, ровно тридцать штук — оптовая упаковка.
И тут я вспомнила свой домашний веник — жалкий, лысый, дранный обрубок, оставшийся от прежних жильцов. Покупка нового в моем теперешнем положении была сродни роскоши. На эти деньги можно было купить пару килограммов макарон или ту самую картошку.
Идея созрела мгновенно.
—Ян, а что, если мы произведем экспроприацию экспроприированного?
—То есть? — он не понял.
—То есть я возьму один. Всего один. Мне же подметать нечем.
Ян скептически хмыкнул, но не стал возражать. Я выбрала ближайший веник, крепко сжала его в руке. Деревянная ручка была гладкой и приятной на ощупь.
Когда мы выбрались наружу, слепящий дневной свет показался неестественно ярким. Роберто, увидев меня, коротко тявкнул — не то с упреком, не то с облегчением. Джули лениво вильнула хвостом.
Вечером того же дня я с почти ритуальным удовольствием подмела свою крохотную квартирку новым веником. Он работал безупречно, загоняя в угол даже самую мелкую пыль. Ничто в тот вечер не предвещало беды. Дочка, посидев за компьютером, ушла спать. Роберто, тщательно вымытый после прогулки, возлежал на диване в своем махровом халате и дремал, посапывая.
Я же, оставшись в тишине — телевизор мы продали еще месяц назад, — села разбирать старые книги. Увлеклась и не заметила, как за окном потемнело, а стрелки на часах перевалили за полночь.
Именно тогда я впервые почувствовала неладное. Не звук, не движение. Просто внезапное, острое ощущение, что в доме что-то изменилось. Воздух стал гуще, тишина — звенящей.
Я подняла голову и увидела, что Роберто уже не спит. Он лежал, напрягшись, уши направлены вперед, а взгляд прикован к пустоте перед собой. Он внимательно прислушивался к чему-то, недоступному моему слуху.
И тут в голову пришла странная, навязчивая и очень четкая мысль, будто кто-то другой вложил ее мне в мозг: я сижу спиной к окну. А за моим окном, через пустырь, чернеет другое окно. Разбитое окно заброшенного дома. И в той комнате, среди огарков и пентаграмм, на полу лежат двадцать девять веников.
Ровно двадцать девять.
Эта мысль была настолько четкой и чужеродной, что по спине пробежали мурашки. Я попыталась отогнать ее, списав на усталость и нервы. Но тут же Роберто резко вскочил с дивана. Он с раздражением выпутался из махрового халата, который я в шутку на него накидывала, и одним мощным прыжком очутился рядом со мной, вклинившись между мной и входной дверью.
Его верхняя губа медленно и угрожающе поднялась, обнажив ряд белых, более чем внушительных клыков. Из его глотки вырвался низкий, глубокий рык, от которого застыла кровь. Таким я его еще не слышала. Десятилетний возраст и приобретенная с годами мудрость обычно делали его сдержанным. Он не лаял на каждый шорох. Эта ярость была направлена на что-то конкретное и очень серьезное.
Я знала его слишком хорошо. Без причины он так не рычал. Но и на вора его поведение не походило. Когда-то он прошел курс защитно-караульной службы, и в случае реальной угрозы проникновения он действовал бы молча: подпустил бы ближе и атаковал без предупреждения. Однажды так и случилось — он загнал в душевую кабину самого хозяина квартиры, явившегося без предупреждения, и продержал его там больше двух часов, не давая пошевелиться.
Сейчас же он явно предупреждал и демонстрировал силу. Квартирка была малюсенькой, две комнаты без прихожей, и дверь вела прямо в зал, где мы находились. Глазка на двери не было.
— Кто там? — громко спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
В ответ — гробовая тишина снаружи, нарушаемая только нарастающим рыком Роберто. Я сделала шаг к двери, но пес уперся плечом мне в ногу, не пуская. Его посыл был ясен: «Не подходи».
Собрав волю в кулак, я резко дернула дверь на себя, будучи готовой тут же захлопнуть ее. На площадке никого не было. Я щелкнула выключателем — тусклая лампочка озарила пустую лестничную клетку. Мы с Роберто выскочили на площадку, он рывком рванул вниз по лестнице, я — за ним. Осмотрели все углы, заглянули под пролеты. Ничего. Ни души.
Вернувшись в квартиру, я заперла дверь на все замки. Но напряжение не спало. Роберто не уходил от двери. Он медленно повернул голову и уставился на окно. Шерсть на его спине и загривке встала дыбом, как щетка. Он снова зарычал, теперь направляя агрессию в ту сторону.
И тут сами по себе, с сухим шелестящим стуком, начали хлопать жалюзи на окне. Будто невидимая рука с силой дергала за шнур, открывая и закрывая их. По комнате гулял ледяной ветер, хотя все створки были плотно закрыты, и на улице стоял штиль.
Сердце бешено колотилось. Я вглядывалась в темноту за стеклом, пытаясь уловить движение, тень, хоть что-то. Но видел только Роберто. Он явно кого-то видел. Его взгляд был сфокусирован, он следил за чем-то, перемещающимся по комнате, и все время ставил свое тело между мной и этой невидимой угрозой.
— Что тебе нужно? Убирайся! — крикнула я в пустоту, и голос мой прозвучал чужим и слабым.
Ответа не последовало. Если не считать того, что в ту же секунду зазвонил стационарный телефон. Резкий, пронзительный звонок в ночной тишине заставил меня вздрогнуть. Я подняла трубку.
— Алло?
В ответ — абсолютная, бездонная тишина. Не гудки, не помехи, а именно тишина, будто на том конце провода находилась звуковая бездна.
— Идиоты, — прошептала я, бросая трубку.
И снова взгляд уперся в окно. И снова в голове всплыл тот же навязчивый образ: черный прямоугольник разбитого окна напротив. И двадцать девять веников, лежащих в пыли на полу. Тридцатый стоял здесь, в углу моей комнаты, прислоненный к стене.
Вдруг новая, ледяная мысль, пронзительная и чужая, впилась в сознание, будто кто-то злорадно прошипел прямо в мозгу: «Она не слышит ничего, потому что она умерла!»
Речь шла о дочери. Она одна была в соседней комнате.
Вилка ужаса вонзилась в сердце. Видно, та же мысль пришла и Роберто. Мы кинулись в ее комнату одновременно, я — распахнув дверь, он — проскочив у меня между ног.
Дочка лежала на боку, укрытая одеялом, и казалась неестественно неподвижной. Я схватила ее за руку. Рука была теплой. В ту же секунду Роберто ткнулся холодным влажным носом ей в щеку.
Она сонно заворчала, не открывая глаз.
—М-мам... Роб... что вы? Спите уже... — она повернулась на другой бок, тяжело вздохнула и снова погрузилась в сон.
От сердца отлегло так, что в глазах потемнело. Я сообразила, что она всегда крепко спала под утро, после долгого сидения за компьютером. Но эта «чуждая» мысль с такой силой нарисовала самый страшный исход, что я ему почти поверила.
Мы вернулись в зал. Роберто продолжал охранять, его мышцы под мягкой шерстью были напряжены как струны. Нужно было что-то делать. Я вспомнила, что у меня где-то с прошлой квартиры остался кусочек церковного ладана. Пока я рылась в ящиках комода, пес не переставал ворчать, поводя ушами и следя за невидимым противником. Странно, но соседи за стеной никак не реагировали на этот ночной концерт.
Наконец я нашла и ладан, и специальный керамический подсвечник для его сжигания. Но свечку к нему пришлось искать еще минут десять. Нервы были на пределе. Наконец, дрожащими руками, я установила все это на блюдце, чиркнула спичкой. Пламя свечи затрепетало, осветило комнату... и тут же погасло, будто его задули. В квартире не было ни малейшего сквозняка.
Было уже около трех ночи, когда телефон зазвонил снова. Второй раз. Я сорвала трубку.
—Прекратите! — крикнула я.
Ответом была та же гнетущая,живая тишина.
Я бросила трубку и снова посмотрела в окно. Ощущение было такое, будто я стою нос к носу с той самой чернотой, с тем самым разбитым окном. И оно смотрит на меня. А тридцатый веник все так же стоял в углу, безмолвный свидетель и, возможно, причина всего этого кошмара.
С меня было довольно. Я подошла, схватила его. Он был холодным на ощупь.
—Хорошо, — сказала я вслух, обращаясь к пустоте. — Забирайте свою дрянь.
Я накинула на плечи куртку, натянула поводок на Роберто. Он не сопротивлялся, понимая, что теперь мы действуем вместе. Мы вышли из квартиры, спустились вниз, и я засунула злополучный веник глубоко в густые кусты под своими окнами. Мы немного прошлись по спящему двору — Роберто, кажется, действительно нуждался в этом после всех переживаний. Воздух был холодным и чистым. На душе немного отлегло.
Вернувшись, я все же разожгла ладан. На этот раз свеча не гасла. Я продымила все углы в квартире, особенно тщательно — вокруг того места, где стоял веник, и у окна. Едкий, сладковатый запах наполнил комнаты.
Наконец я прилегла на диван, прижав к себе Роберто. Его шерсть приятно пахла хорошим собачьим шампунем, одним из тех, что я в свое время «увела» из супермаркета в отчаянной попытке сэкономить. Но под мягкой шерстью я чувствовала стальные мышцы. Он лежал, не смыкая глаз, уставившись в пространство перед собой. Его ухо подрагивало, улавливая то, что было недоступно мне. Он охранял. И я знала, что он не уснет до самого утра.
Я, кажется, ненадолго забылась тяжелым, беспокойным сном, все еще чувствуя под щекой теплое, напряженное тело Роберто. И сквозь эту дремоту в мозгу, словно вспышка, возникла новая, абсолютно чужая мысль. Она прозвучала не как предчувствие, а как констатация факта, холодная и четкая: «Сейчас взорвется аквариум».
Я едва успела открыть глаза, как услышала резкий, сухой хлопок, похожий на выстрел. Круглый аквариум, стоявший на тумбочке прямо напротив дивана, вдруг весь покрылся паутиной трещин. Еще секунда — и он разлетелся вдребезги с тихим, стеклянным шелестом. Вода хлынула на пол, увлекая за собой водоросли, кусочки грунта и четырех испуганных обитателей: трех скалярий и сомика-прилипалу.
Адреналин вколотил в меня резкую ясность. Я кубарем скатилась с дивана.
—Роберто, место! — рявкнула я, и пес, наученный командам, отпрянул назад, но не перестал настороженно следить за происходящим.
Кухня была совмещена с комнатой, и до раковины было всего несколько шагов. Схватив первую попавшуюся под руку большую кружку, я наполнила ее водой из-под крана и бросилась назад, к луже, расползавшейся по полу. Рыбы бились среди осколков. Я ловила их руками, стараясь не повредить скользкие тельца, и пересаживала в кружку. Скалярии метались, сомик замер в ступоре. Сердце бешено колотилось, а в голове стучала одна мысль: «Они живы. Я успела».
Когда последняя рыба была спасена, я опустилась на мокрый пол, дрожа от пережитого шока. Роберто осторожно подошел, обнюхал осколки и тихо, предупреждающе заурчал, глядя в сторону окна. Он снова что-то видел там.
Рассвет только начинал заглядывать в окно, окрашивая небо в грязно-серые тона. Было около пяти утра. Я сидела на полу среди воды и осколков и понимала, что это — последнее предупреждение. Игра в добрые соседи закончилась.
Рано утром, едва дождавшись, когда дочка уйдет в школу (я соврала, что нечаянно задела аквариум тряпкой), я принялась за дело. Я не стала никому звонить и что-либо рассказывать. Кто поверит в такую чушь? Пальцем у виска покрутят — и все.
Я вышла во двор. Веник все так же торчал в кустах, где я его и оставила. Взяв его в руки, я почувствовала ту же странную, неприятную холодность дерева. Мы с Роберто направились к заброшенному дому. На этот раз я не стала искать лазейки. Мне было все равно. Я просто обошла его и нашла наглухо заколоченную, но полуразвалившуюся дверь в подъезд. Несколько сильных ударов ногой — и доски поддались, открыв узкий проход.
Войдя внутрь, я сразу ощутила то же самое давящее чувство присутствия, что и прошлой ночью у себя в квартире. Воздух был неподвижным и густым. Пыль висела в лучах утреннего солнца, пробивавшихся сквозь щели, но за этой видимой пустотой скрывалось что-то еще. Я явно чувствовала на себе чей-то взгляд. Множество взглядов. Но, сколько ни вглядывалась, никого не видела.
Роберто шел рядом, прижавшись к моей ноге. Он не рычал, но его низкое, непрерывное ворчание говорило о крайней степени напряжения. Он тоже чувствовал их.
Мы поднялись на второй этаж. Комната с пентаграммами была точно такой же, как и вчера: те же огарки, те же кости, тот же ряд веников. Теперь их было двадцать девять. Они лежали аккуратно, будто никто и не брал ни одного.
Я подошла и положила свой, тридцатый, на свободное место в конце ряда. Он лег с тихим стуком, и в доме воцарилась абсолютная тишина. Давление в ушах усилилось.
И тогда во мне что-то сорвалось. Вся накопленная злость, страх, унижение от бедности и беспомощности вырвалась наружу. Я повернулась к пустой комнате и крикнула, и эхо подхватило мой крик:
— Подавитесь вашим веником, если вам жалко его для бедного человека!!!
Слезы сами потекли по щекам, но я не останавливалась.
— Мне не то, что веник, кроссовки ребенку не купить!!! Пёс на одних макаронах живёт!!! А тут какие-то злыдни веник пожалели! Вот вам ваш веник, черт бы вас побрал!
Я понимала, что выгляжу сумасшедшей, кричащей в пустом доме. Но это был крик души, обращенный к тем, кто меня слышал. К тем, кто устроил эту ночь ужаса из-за куска дерева и прутьев.
Закончив, я тяжело дышала, вслушиваясь в тишину. Давление внезапно спало. Чувство чужого присутствия исчезло, будто его и не было. Даже Роберто перестал ворчать, хотя и продолжал настороженно оглядываться.
Мы молча покинули дом. Выйдя на улицу, я сделала глубокий вдох свежего утреннего воздуха. Казалось, он стал чище.
Позже в тот же день я решила проверить, не сошла ли я с ума. Я позвонила на телефонную станцию, представилась и спросила о ночных звонках. Девушка на том конце провода, покопавшись в данных, подтвердила:
— Да, на ваш номер было два входящих звонка. В три часа семь минут и в три часа девять минут.
— А откуда? — спросила я.
—В этом-то и странность... Номера несуществующие. Таких серий не зарегистрировано. Должна быть какая-то ошибка в системе.
Ошибка в системе. Мне этого было достаточно.
Зашла к соседке, старой бабушке Нине, которая жила этажом ниже и жаловалась на постоянную бессонницу. Я спросила, не слышала ли она ночью шума, лая собаки.
Она посмотрела на меня удивленно.
—Что ты, детка, я вчера как младенец проспала всю ночь! Не просыпалась ни разу. Уже и не помню, когда так хорошо высыпалась.
Остальные соседи тоже ничего не слышали.
А на следующий день случилось невероятное. Мне позвонили из супермаркета и сообщили, что пришли деньги и я могу получить свою зарплату. За два полных месяца. Я была единственной из всех работников, кому ее выдали — видимо, бухгалтерша, с которой мы всегда хорошо общались, провела платеж в самый последний момент перед полным крахом фирмы.
Для меня это была не просто зарплата. Это было целое состояние. Я сразу же почувствовала себя миллионершей.
В тот же день был куплен новый, даже лучший аквариум. Дочке — обещанные красивые кроссовки. А Роберто — огромная, мясная сахарная кость, лучшая, какую я нашла в магазине. Он унес ее в угол и грыз с видом полнейшего, заслуженного блаженства.
Через пару дней после этого мне неожиданно позвонили по старому резюме и пригласили на собеседование. И я получила нормальную, хорошо оплачиваемую работу. Я тут же бросила тот гадюшный супермаркет. Затем подворачивается и дополнительный заработок — переводы текстов на дому.
Жизнь повернулась к нам лицом. Через несколько месяцев я смогла снять хорошую, светлую квартиру в приличном районе. Без разрушенных домов за окном.
Рыбы в новом аквариуме прожили долго и счастливо, до глубокой старости. Правда, характер у них у всех испортился: даже мирные скалярии стали драчливыми и задирали друг друга.
А с Яном мы продолжали видеться на прогулках. Он, конечно, прочно изолировал свою Джули от всех кобелей на известный период, познакомив ее с очень породистым ньюфаундлендом-чемпионом. Но когда щенки родились, Ян, смеясь, позвонил мне.
— Приезжай, посмотри на чудо. Все — вылитый твой Роберто. Когда ж это он ухитрился, проказник?
Мы с Роберто, уже живя на новой квартире, часто наведывались в наш старый район. Мне уж очень нравились те раскидистые деревья на пустыре. И каждый раз, встречая там Яна с Джули, он с ухмылкой задавал Роберто один и тот же риторический вопрос. Роберто же важно вилял хвостом, будто говорил: «Это моя маленькая тайна».
Прошло несколько месяцев после нашего переезда. Новая жизнь постепенно обретала привычные очертания. Работа увлекала, финансовые проблемы остались в прошлом, а в большой светлой квартире пахло свежей краской и спокойствием. Казалось, все дурное — тот год нищеты, страшная ночь и мрачные развалюны — осталось по ту сторону времени, как страшный сон.
Но некоторые связи не рвутся так просто. Как-то раз в субботу Ян позвонил мне. В его голосе я с первых же слов уловила смесь паники, недоумения и сдавленного смеха.
— Ты не поверишь, — сказал он, делая драматическую паузу. — Джули принесла потомство.
— Ну и отлично! — искренне обрадовалась я. — Поздравляю! Щенки ньюфаундленды — это же прелесть.
— В том-то и дело, — голос Яна срывался. — Щенки... они... как бы тебе помягче... все как один — точные копии Роберто.
Я расхохоталась. Выходило, наш с псом «сводняческий» заговор увенчался полным и безоговорочным успехом.
В ближайшие же выходные мы собрались с визитом к Яну. Я, конечно, взяла с собой «виновника» торжества. Роберто шел с важным видом, будто понимал, куда и зачем мы идем.
В большой коробке в гостиной Яна копошились шесть очаровательных, пухлых комочков. И Ян не преувеличивал. Несмотря на юный возраст, в каждом щенке без труда угадывались черты моего храброго роттвелера-мастифа — характерный окрас, форма мордочки, серьезный взгляд маленьких умных глаз. Роберто, допущенный к осмотру, обнюхал потомство, флегматично вильнул хвостом и удалился на коврик, словно говоря: «Работа сделана». Но в его глазах я прочла едва заметную искорку отеческой гордости.
За чаем с тортом мы не могли не вернуться к старой истории.
— Знаешь, — сказал Ян, глядя на игравших щенков, — я тут много о чем думал. После той ночи. После того, как у тебя всё так круто изменилось.
— И к каким выводам пришел? — спросила я, отпивая чай.
— А к таким, — он облокотился на стол. — Может, эти... сущности, духи, хранители — не знаю, как назвать... они злились на тебя не просто так. Может, они вовсе не хотели тебя запугать или навредить.
Он помолчал, собирая мысли.
— Представь, они — сторожа. А ты пришла и взяла чужое. Не из жадности, а от безысходности. И твой крик, та самая истерика в пустом доме... она им что-то доказала. Что ты не воровать пришла, а выживать. И они не просто отстали, приняв обратно свою собственность. Они... помогли. Убрали с твоего пути ту самую черную полосу. В качестве компенсации. Извинений, если хочешь.
Я задумалась, разглядывая узоры на чашке. В его словах была странная, но железная логика. Слишком уж гладко всё пошло сразу после возвращения веника. Первая зарплата, моментально нашедшаяся работа, удачный дополнительный заработок. Цепочка была уж очень прямолинейной.
— Возможно, — согласилась я. — Хотя верится в такое с трудом.
— А знаешь, что самое странное? — Ян словно ждал моего скепсиса. — Вчера проходил мимо наших развалин. Решил заглянуть, но не внутрь, черт побери. Просто постоял рядом. И нашел вот это.
Он протянул мне небольшой, пожелтевший и потрепанный по краям квадратик фотобумаги. Снимок был старым, на обороте угадывались следы стершейся надписи, сделанной чернильным карандашом. Я повернула его к свету.
На фотографии, сделанной еще в довоенные годы, была запечатлена семья на фоне парадного входа того самого трехэтажного дома. Он выглядел нарядно и ухоженно, с целой штукатуркой и резными наличниками. Мужчина в простой, но опрятной одежде, женщина в светлом платье, маленькая девочка, прижавшая к груди тряпичную куклу. Они смотрели в объектив с той особой, серьезной торжественностью, с какой раньше фотографировались.
И тут я ее заметила. У женщины в руках был веник. Самый обычный, с длинной деревянной ручкой и аккуратно подстриженными прутьями. Она держала его не как орудие труда, а скорее, как атрибут, символ порядка и чистоты. А у ее ног, положив огромную голову на лапы, лежал пес. Крупный, крепко сбитый, с умными глазами и характерным окрасом. Вылитый молодой Роберто.
По спине у меня пробежали мурашки. Я молча показала фотографию Роберто. Он лениво подошел, обнюхал бумажку и коротко тявкнул, будто говоря: «Ну и что? Знакомые все лица».
— Вот именно, — сказала я, глядя на Яна. — Совпадение.
— Конечно, совпадение, — усмехнулся он. — Самое обыкновенное. Как и эти ребята. — Он кивнул на щенков.
Мы уже собрались уходить, и Ян налил мне в пакет щедрую порцию угощения для Роберто. Вдруг один из щенков, самый шустрый, которого мы уже мысленно приглядывали себе, оторвался от братьев и сестер. Он подбежал к моей сумке, где лежал тот самый кусок мяса, и ткнулся в нее носом. Потом вдруг резко поднял голову и уставился в пустой угол комнаты. Его верхняя губа на мгновение дрогнула, обнажив крошечный, но уже белый и острый клык. Из его груди вырвался тихий-тихий, но совершенно отчетливый рык. Ровно таким же, только в миниатюре, его отец предупреждал о чем-то невидимом и опасном.
Длилось это всего секунду. Щенок тут же махнул хвостом, вильнул и побежал обратно к своим, снова став игривым и беззаботным.
Я посмотрела на Яна. Он смотрел на меня. Мы молча переглянулись.
— Совпадение, — хором сказали мы и рассмеялись.
Я взяла поводок и пакет с мясом. Роберто поднялся с коврика, потянулся и деловито направился к выходу.
— Ладно, — сказала я на прощание. — Тогда договорились. Через пару недель заберу этого маленького сторожа.
Мы вышли на улицу. Солнце пригревало по-настоящему по-весеннему. Я шла домой, а рядом мерно ступал мой верный пес, прошедший со мной через нищету и страх. И теперь у нас должен был появиться еще один. Маленький, похожий на него во всем.
Я улыбнулась. Пусть Ян строит свои теории. Может, он и прав. А может, это просто цепь причудливых случайностей. Но я точно знала одно: какие бы тайны ни хранили старые заброшенные дома, у меня теперь есть своя собственная, верная охрана. И вскоре она станет вдвойне надежнее.
Прошло пять лет. Те старые развалюны наконец-то снесли, а на пустыре разбили сквер. Жизнь наладилась прочно и основательно. Дочка выросла, учится в университете. Роберто-старший, к сожалению, уже ушел от нас, дожив до почтенного возраста в любви и сытости.
Но с нами остался Роберто-младший, тот самый щенок. Он унаследовал не только внешность отца, но и его необъяснимую чуткость к невидимому миру.
Сегодня я сидела в новом сквере, на той самой скамейке, что стоит как раз напротив места, где раньше был тот самый трехэтажный дом. Роберто-младший лежал у моих ног, греясь на солнце. Вдруг он поднял голову, насторожился. Его взгляд был прикован к пустому пространству, где когда-то было разбитое окно. Из его груди вырвался тот самый, знакомый до боли, тихий предупреждающий рык.
Я положила руку ему на голову.
—Спокойно, страж. Работа выполнена.
Пес посмотрел на меня своими умными глазами, вильнул хвостом и снова улегся, положил голову на лапы. Но его ухо продолжало настороженно подрагивать.
Никто и никогда не узнает, что именно охраняли те тридцать веников и те, кто за ними стоял. Но я иногда думаю, что, вернув свою «собственность», я не просто избавилась от проклятия. Возможно, я невольно выполнила какой-то древний обмен. Забрала отчаяние, оставив порядок. Забрала страх, вернув долг.
Я встала со скамейки. Пора было идти домой, где меня ждала обычная, спокойная жизнь. Роберто-младший тут же вскочил и пошел рядом, плотно прижимаясь к моей ноге. Он шел, как когда-то его отец, — надежный щит между мной и невидимыми мирами. И в этом была своя, странная и полная тихой грусти, гармония.