Но сперва, уважаемые читатели, я по некоторым причинам принуждён вас осведомить о собственной низости.
Каких только поражений я не терпел на женском фронте… Не знаю, подумалось сейчас, может, от предвидения их, я никогда своих подруг не фотографировал. А я ж имел обыкновение делать разные фотографии. Например, целая коллекция составилась архитектурная. Каунас не только был в 20-30-х годах столицей, но и там, мне кажется, создалась своя архитектурная особенность, наверно, эхо конструктивизма – подчёркивание вертикалей. Одна только фотка одной моей подружки есть. Прям вижу перед собой её сейчас, хоть мне это не свойственно – у меня двигательно-зрительная память (мне надо записать, чтобы запомнить). Помню… Здорово красивое, очень доброе лицо в пуховом платке. Улыбается в объектив. Имя забыл. Я не понимаю, когда – днём – я успел её сфотографировать. Мне помнится, что со второго свидания мне уже пришлось удирать от её мужа. (Она была в процессе развода. Муж её бил, хоть был боксёр какого-то высокого ранга и не должен бы применять силу ни к кому. А прослышав, что у неё кто-то появился – это я появился – он ей сказал, а она – мне, что меня он убьёт.) О. Я могу сконструировать, как появилась фотография при всего одном свидании. Наверно, при первом провожании её с танцев, мы договорились встретиться завтра днём. И днём мы бродили по городу, и тогда-то я её и сфоткал. А вечером она уже впустила меня в дом (буквально дом, одноэтажный) и пахло, что оставит ночевать. Но, как же боксёр узнал о моём появлении? А. Всё видящие соседи. Видели, как мы вечером стояли у её дома. Днём, пока мы гуляли по городу ему сказали, когда он пришёл к запертой двери. И вот он пришёл вечером нас застукать. (Он не хотел ей давать развод, она сказала. А она, зная его характер, просто вычислила, что он меня убьёт.) Ну и явился. Стучит. Кричит. Она, конечно, не открывает, и, боясь за меня, попросила меня удрать. Я, конечно, согласился. Она меня выпустила через дверь в садик. Ну а там уж я придумал, как петлять, чтоб не попасться ему на глаза. – Пошёл назавтра к бывшему однокласснику, теперь милиционеру, советоваться, что будет этому боксёру, если он меня словит и просто крепко побъёт. Товарищ мне посоветовал лучше исчезнуть, потому что боксёр в своём праве. Они ещё не разведены. Суд будет на его стороне. И ему дадут очень мало. А вот насколько он меня покалечит – не известно. – И я сдался.
Опять сработало моё лицо: что я, мол, хороший. А ей же нужна была и моральная опора в процессе развода с этим хулиганом. Моё лицо ей что-то обещало… Мне же нужно было лишь, чтоб она отдалась и не больше.
Эх, стыдоба!
.
Зачем Репин в «Не ждали» на стену повесил портреты Шевченко и Некрасова?
Затем же, зачем он всех родственников революционера сделал злыми на него. Даже мать, лица которой мы не видим. Потому что её настрой передан абсолютной чернотой. Так и хочется сказать: старагая карга. Даже сына, которого больше всех можно заподозрить в позитиве.
– Нет! Сын думает: «При-кооол! Батю выпустили! Надо же?»
А жена?
Можно ли в её лице увидеть хоть чуточку радости? – Нет! Он ей давно стал чужим. – И откровенная враждебность у дочери.
Ну да, они были и остались жалеющими народ. Потому у них на стене Шевченко и Некрасов. Потому «Тройка» Перова. Но убивать царя!.. Убивать ещё и так, взрывами бомб, что попадают в непричастных... – «Будь ты проклят, что пошёл в эту террористическую организацию!» – таков общий крик семьи.
Но каков отпущенный революционер?!?
Это ж воплощённое несчастье!
Вот столкновение противочувствий: несчастности и злобности к несчастному и даёт катарсис, делающий: «террористов мучениками идеи, осуждение которых со стороны кого бы то ни было невозможно и приравнивается к преступлению против совести» (Сафронова).
Это не было преобладающим в образованном обществе после убийства Александра Второго, разгрома «Народной воли» и наступления политической реакции в стране. Но Репин, верный себе, почуял в социуме то, что другие ещё не почуяли, и выразил. – То, что и есть настоящий реализм. Он совсем не требует абсолютной точности изображения. Например, здесь – такова мысль по ассоциации с недавней казнью и бессрочной каторгой всех народовольцев – вернувшийся!
Идеал настоящего реализма – социальная истина. Как и у науки. И идеал этот у Репина – подсознательный. – Как факт, он не сразу дошёл до ТАКОГО изображения революционера. Первым выражением лица того была несгибаемая никакими ссылками воля.
Но он почуял, что получится прореволюционная тенденциозность. А тенденциозности он не терпел. Можно полагать, что, тем не менее, инерция этой тенденциозности как-то сказалась. И лицо вышло не очень несчастным. Как факт, опять же, он в отсутствие Третьякова (картина уже была тем куплена и висела в зале), пришёл в галерею с коробкой красок и кистями, обманул охрану, что с Третьяковым согласовано, пошёл к картине и лицо перерисовал. Он признался Третьякову, и они чуть не поссорились. Но. Истина дороже всего. И Третьяков разрешил Репину ещё раз переписать лицо революционера, чтоб достичь впечатления того поверженности.
29 сентября 2025 г.