Вечер окутал мир мягким, бархатистым покрывалом. Его можно было почти физически ощутить — словно старое стёганое одеяло, бережно укутывающее всё вокруг. Тени становились длиннее, а звуки засыпающего посёлка — тише и приглушённее. Углы покосившегося дома словно растворялись в этой уютной темноте, теряя свою остроту и неприветливость.
Они устроились на старом крыльце, которое прогибалось под их весом с тихим, протяжным скрипом, будто жалуясь на свою старость. Свесив ноги, они погрузились в густые заросли крапивы, чьи листья, казалось, хранили тепло ушедшего дня. Из темноты доносилось лёгкое, почти неосязаемое покалывание — словно сама земля, уставшая от дневного зноя, напоминала, что любое уютное гнёздышко может таить в себе шипы, а любое счастье — быть обжигающе острым.
В воздухе звенели комары, выписывая в темнеющем небе свои безумные спирали. Их писк сливался с монотонным мычанием неугомонной коровы, доносящимся издалека. Этот звук был таким же привычным, как биение собственного сердца, — неизменным, постоянным фоном всей её жизни.
Влад, не говоря ни слова, с присущей ему небрежной грацией достал из кармана своих джинс пачку конфет в ярких обёртках. Это были не те конфеты, что пылятся на полках местного магазина «Продукты» рядом с залежалым печеньем и банками сгущёнки, покрытыми тонким слоем пыли. Нет, эти конфеты можно было купить только в городе, в магазине, который явно выглядел куда более презентабельно, чем даже недавно отремонтированный местный клуб.
— На, — он ловко, одним движением, развернул золотистую фольгу, и тотчас терпкий запах какао смешался с запахом пыльной полыни. Он протянул ей квадратик идеального шоколада, — папа из областного привез. Говорит, бельгийские.
Даша взяла конфету. Кончики ее пальцев на миг коснулись его ладони, и по спине пробежала теплая волна.
Сладкий, с глубоким горьковатым послевкусием, вкус настоящего шоколада, непривычно сложный, с нотками ванили и чего-то еще, незнакомого, заполнил рот. Это был не просто вкус другой жизни — это был вкус его жизни, жизни, где все было прочным, новым и уверенным. Она прижалась к его плечу, чувствуя под щекой жесткую ткань его толстовки, впитывая его запах — свежий, как воздух после дождя, с легкими нотами геля для душа. Он обнял ее, и его длинные пальцы принялись лениво перебирать ее волосы.
— Ну что, твои козы опять сегодня доставали? — спросил он, и в его низком, спокойном голосе плавала та самая снисходительная усмешка, которая одновременно и ранила, и возвышала ее, делая соучастницей некоего тайного знания. Он так называл ее одноклассников, и это слово — «козыры» — звучало как пароль, превращало их в заговорщиков, стоящих над всей этой суетой.
— Да как всегда... — она махнула рукой, стараясь, чтобы жест выглядел по-настоящему небрежным, хотя внутри все сжалось от унижения. — Светка опять про мой «сундук» трещала.
— Да забей ты. Они все тут... — Влад резким, отточенным движением швырнул подобранный с крыльца камушек в гущу крапивы, и та вздрогнула, зашелестела. — Как в болоте. Ничего не видят дальше своего забора. А мы с тобой... мы же другие, правда?
«Другие».
Это слово, произнесенное его губами, заставило ее сердце сжаться от сладкой, почти болезненной надежды. Оно было клятвой и обетом, щитом от всех обид. Оно означало, что они — избранные, что у них есть общая тайна, которая отделяет их от серой, пыльной реальности, от скотины, за которой нужен должный уход, от скрипа колодцев, бездонных и холодных, от криков петухов по утрам.
— А ты правда после школы в город уедешь? — вырвалось у нее вдруг, и она прижалась лицом к его груди, чтобы спрятать внезапно накативший страх, холодный и липкий, как утренний туман над рекой.
— Конечно. Здесь делать нечего. Отец уже все решил — институт, экономический. — Он говорил об этом так буднично, как о поездке за ягодами, его голос не дрогнул ни на секунду. Его будущее было картой с проложенным маршрутом, ярким и четким, тогда как ее — чистым, испещренным сомнениями листом, на котором она робко пыталась начертить что-то сама, оглядываясь на него.
— А я?.. — прошептала она, и этот шепот был почти неслышен из-за назойливого звона комаров.
Он повернулся к ней. В сгущающихся сиреневых сумерках его лицо показалось слишком серьезным, почти строгим:
— А ты что? Ты же умная. Поступишь в колледж, на агронома, как хотела. И мы будем там вдвоем. Снимем квартиру. Никаких этих... — он с легкой, едва заметной брезгливостью окинул взглядом покосившийся дом, —...клоповников и сплетен.
Он рисовал картину будущего, такую яркую, такую ослепительную, что у Даши перехватило дыхание. Квартира, городские огни, никаких Светок…
Она слушала, затаив дыхание, и хотела верить каждому слову, впитывая их, как засушливая земля впитывает первый дождь. Его рука спустилась на ее талию, и сквозь тонкую ткань старой кофты она чувствовала тепло его ладони. Это тепло было единственной реальностью, якорем, в который она была готова вцепиться безоговорочно.
— Пора, наверное, — прервал тишину Влад, взглянув на темнеющее, уходящее в цвет индиго небо. — Родители завтра рано поднимут, поедем в город.
Они спустились с крыльца, и под ногами хрустнула сухая трава. Он поцеловал ее на прощание — быстро, украдкой, как будто даже здесь, в их крепости, кто-то мог подсмотреть, как будто эта близость была чем-то, что нужно скрывать от всего мира. Его поцелуй был сладким от шоколада и... чуть-чуть холодным. Безразличным, как будто он уже мысленно был там, в городе, в машине, уезжая от всего этого.
— До завтра, — бросила она ему вслед, и ее голос прозвучал слишком громко в наступившей тишине.
Он не обернулся, лишь поднял руку в небрежном, почти формальном прощальном жесте и растворился в сиреневой дымке, шагая легко и быстро, не оглядываясь на Дашу.
Она стояла одна посреди пыльной, опустевшей дороги. Во рту еще оставался горьковатый привкус дорогого шоколада, а в ушах — эхо его слов: «Мы будем там вдвоем». Она обхватила себя руками, пытаясь удержать это хрупкое, мимолетное ощущение счастья, согреться им — таким же неуловимым, как последний луч солнца, пробивающийся сквозь ветви старых берез, и таким же быстро гаснущим.
Потом она глубоко вздохнула, наполняя легкие знакомым, уже въевшимся в кожу запахом пыли, крапивы и дыма, и побрела к дому, где в окне уже точно светился тусклый, но такой надежный и родной огонек.
Обратно.
Из мира грез, пахнущего бельгийским шоколадом и городской уверенностью, — в мир, где пахло парным молоком, свежим хлебом и бесконечной, убаюкивающей грустью.