Они думают, что контролируют всё. Потоки данных, нарративы, слова. Их алгоритмы отслеживают семантические паттерны, их нейросети предсказывают вспышки инакомыслия по резким тональностям в соцсетях. Их сила — в едином, глобальном языке, навязанном как благо, как кислород невидимой империи. Говорить на нём — значит думать в их парадигме. Протестовать на нём — значит питать их же систему, ибо сам акт протеста становится ещё одной единицей контента, ещё одним data-point'ом в их бесконечной базе.
Сопротивление в такой системе не может быть громким. Оно должно быть беззвучным. Невидимым. И его самым мощным орудием становится язык, которого для Системы не существует. Эсперанто.
Он идеален для этой роли не потому, что «интернационален», а потому, что вненационален. У него нет родины, которую можно бомбить, нет культурного ядра, которое можно дискредитировать. Его история — это история неудачи, что делает его идеальной маскировкой. Кто станет искать угрозу в реликте утопических мечтаний XIX века? Для их сканеров это просто шум, лингвистический мусор, маргинальная субкультура. Они ищут врага на арабском, русском, китайском. Они не ищут врага, который говорит на языке надежды.
Эсперанто становится протоколом для сети призраков.
Его грамматика — это шифр, доступный лишь тем, кто приложил сознательное усилие для его изучения. Это автоматический фильтр. Случайный человек не подслушает, алгоритм не поймёт контекста. Фраза «La stelo brilas en la nokto» («Звезда светит в ночи») в меню заброшенного кафе — не поэзия, а сигнал. Координаты. Пароль. Лаконичность и ясность языка превращаются в тактическое преимущество. Сообщения короткие, точные, лишённые двусмысленностей, которые могли бы быть истолкованы ИИ.
Это не язык для манифестов. Манифесты — это пища для пропагандистских машин. Это язык для координации. «Venu je la tria» («Приходи в третьем часу»). «La ponto estas gardata» («Мост охраняется»). «Ni havas amikon» («У нас есть друг»). Его логичный синтаксис становится синтаксисом ячеек сопротивления — децентрализованных, неиерархических, устойчивых.
И самое главное — он создаёт новую идентичность. Ты больше не «бывший» кого-то там, не представитель угнетённой нации. Ты — samideano. Единомышленник. Твоя принадлежность определяется не кровью или почвой, навязанными Системой для раздела и управления, а добровольным соглашением. Соглашением быть человеком. В мире, где все идентичности отслеживаются, каталогизируются и используются против тебя, эта выбранная, почти невидимая идентичность — последний бастион свободы.
Их глобализация стремилась стереть границы, чтобы легче управлять. Эсперанто, этот забытый инструмент глобализма, становится оружием против неё. Он строит границы — не из земли и колючей проволоки, а из смыслов. Невидимые стены, через которые не проникают их сенсоры.
Когда все языки либо контролируются, либо находятся под подозрением, единственным безопасным пространством для мысли становится язык, который Система считает мёртвым. Но именно в этой смерти — его сила. Они могут заблокировать сервер, отключить спутник, заглушить эфир. Но они не могут отменить знание, живущее в умах людей. Они не могут конфисковать грамматику.
Пока один человек шепчет другому «Ni venkos» («Мы победим») на языке, которого для власти не существует, сопротивление живо. Оно не в громких лозунгах, а в тихом, упрямом, идеалистическом акте общения. В самом акте понимания.