— Значит, я тебе никто? — голос Анны дрожал, но не от слабости, а от злости. — Просто чужая в этой квартире?
— Не чужая, — Игорь бросил на нее быстрый взгляд, снова уткнулся в экран телефона. — Но пойми, кровь важнее.
Слово «кровь» прозвучало так мерзко и липко, что Анна почувствовала тошноту. Хотела схватить стакан с чаем, бросить в мужа, но лишь крепче сжала ложку, согнула её до скрипа, пока металл не оставил след на пальцах.
— А я тогда кто? — спросила она, и уже знала ответ.
— Жена, — сухо ответил Игорь. — Но семья — это другое.
Вот оно и вылезло наружу, подумала Анна. Все эти годы он ходил с этим недовольством, как с камнем за пазухой. Будто не мужик он, раз живёт в квартире жены. И теперь ещё сестру притащил — с детьми, с чемоданами, с привычкой валяться на диване в засаленной майке и раздавать указания.
Квартира, которая раньше дышала памятью родителей, превратилась в проходной двор. С утра — визг детей, которые ссорились из-за мультиков. Вечером — запах жареных сосисок, которые Оксана лепила прямо на сковородке, капли жира летели на Аннины книги, на занавески. А Игорь? Игорь сидел довольный, будто в этом хаосе наконец почувствовал себя хозяином.
Хозяином чего? Моей жизни? Моего пространства?
Анна встала, прошла к окну. С улицы тянуло мокрым асфальтом, где-то на лавочке двое подростков ругались матом. Все одинаково: и дома, и на улице — сплошной шум. Негде спрятаться.
— Ты слышал, что я сказала? — Анна повернулась.
— Слышал. — Игорь усмехнулся. — Но, честно говоря, не понимаю, к чему весь этот спектакль.
— К тому, что это мой дом, — спокойно, но жестко сказала Анна. — И я не собираюсь позволять делать из него коммуналку.
На кухню ввалились дети — Максим в грязной футболке и Даша с размазанным по щеке шоколадом. За ними, зевая, выплыла Оксана. Она уже освоилась настолько, что ходила босиком, как будто тут родилась.
— Аннушка, — сказала золовка с липкой улыбкой. — Ты же не против, если я переставлю шкаф в кабинете? Детям места мало.
Анна молчала. В груди у неё клокотало что-то тяжелое, и она боялась, что если откроет рот, то завоет.
И вдруг из-за двери раздался стук. Резкий, короткий. Не изнутри, а снаружи, в квартиру. Оксана пошла открывать, а Анна замерла.
На пороге стояла старуха в черном пальто, с седыми волосами, собранными в пучок. В руках — потрёпанный чемодан.
— Я к вам, — сказала она, и ее голос был уверенный, как будто она знала, что здесь её ждут.
— Простите, вы кто? — удивилась Оксана.
— Я — соседка сверху. У меня потолок течет, трубы ваши проржавели. Буду жить у вас, пока ремонт не сделаете.
Все замерли. Даже дети. Только в соседней комнате капал кран.
Анна впервые за долгое время улыбнулась. Это была не радость — а какая-то злая, отчаянная усмешка. Мир, казалось, решил проверить её на прочность: мало было одной Оксаны, так ещё и чужая бабка на голову свалилась.
— Проходите, — вдруг сказала Анна. — У нас тут, знаете ли, всё равно как вокзал.
И старуха, не снимая пальто, шагнула в квартиру, огляделась и кивнула, будто одобрила увиденное.
Игорь взорвался:
— Ты что творишь, Анька?! Совсем с ума сошла?
— А чем тебе бабка мешает? — отрезала Анна. — Родная кровь же лучше жены, правда? Так вот, для меня семья — это те, кто в беде. Пусть живет.
Оксана округлила глаза, но промолчала.
И в этот момент Анна поняла: началась настоящая война. Не просто мелкие придирки и недомолвки, а то, что будет решать её судьбу.
Она закрыла глаза, вдохнула запах дешевого табака, который тянуло из карманов пальто старухи, и тихо сказала:
— Здесь больше не будет чужих правил.
Слова прозвучали как приговор.
И все — муж, золовка, дети, даже эта странная старуха — поняли, что Анна изменилась.
С того вечера всё пошло наперекосяк. Старуха поселилась у них, будто так и надо. Сначала в коридоре на раскладушке — «мне много не надо, я скромная», — потом перекочевала в Аннин кабинет, выгнав детей Оксаны обратно в гостиную. Дети орали, топали ногами, но старуха не обращала внимания: глуховата оказалась, слышала только то, что хотела.
Звали её Марфа Игнатьевна. С виду — обычная пенсионерка, таких полно на лавочках: тряпичный пакет, палка для устойчивости, пахнет нафталином и кошачьим кормом. Но Анна довольно быстро поняла: эта женщина не случайна. Она как будто вышла из старого семейного альбома, оттуда, где все лица строгие, в черно-белых тонах, где улыбаться считалось неприличным.
— У вас тут власть распределена неправильно, — заявила Марфа Игнатьевна на третий день, когда они сидели за ужином. — Хозяйка должна быть одна. И слушаться должны её.
Оксана поперхнулась макаронами, Игорь зло посмотрел на старуху. Анна улыбнулась — вперёд, бабка, говори.
— Ты кто такая, чтоб лезть? — вспыхнул Игорь.
— Я та, кто потолок чинить будет, — спокойно ответила Марфа Игнатьевна. — А раз буду чинить, значит, имею право слова.
Эта фраза стала для Анны спасением. Она сама не решалась так говорить, а чужая женщина сказала прямо. И как будто сбросила замок с двери, за которой копилась злость.
Жизнь в квартире превратилась в театр военных действий. Каждое утро начиналось с выяснений: кому первым в ванну, чья очередь выносить мусор, кто разлил компот на ковер. Старуха сидела в углу и всё записывала в толстую тетрадь.
— Что ты пишешь? — спросила как-то Оксана.
— Историю, — коротко ответила та. — Чтобы потом дети знали, как всё было на самом деле.
Анна заметила: с появлением Марфы Игнатьевны Оксана начала нервничать. Раньше вела себя хозяйкой, двигала шкафы, убирала ковры, теперь — спотыкалась, запиналась, чаще замолкала. Дети перестали слушаться её, зато с уважением относились к старухе. Максим как-то даже сказал:
— Бабка круче мамы. Она правила устанавливает.
Оксана в ответ разревелась. Игорь утешал её, а Анна сидела на кухне и молчала. Ей было и жалко, и смешно: упрямая золовка столкнулась с тем, что значит жить не по своим правилам.
День, когда всё перевернулось окончательно, был воскресный. Анна вернулась с работы — её поставили на дежурство в поликлинике, пришлось отрабатывать чужие смены. Дома пахло горелым. На кухне стоял дым, на плите чернела сковорода.
— Кто это оставил?! — закричала Анна.
В комнате сидели дети, играли на планшете. Оксана дремала на диване. Игорь — в гараже, как всегда.
— Я спасла, — раздался голос Марфы Игнатьевны. — Вы бы уже горели, если б не я.
Она стояла с мокрым полотенцем в руках, на лице копоть. И впервые Анна почувствовала к ней не раздражение, а благодарность.
— Спасибо, — тихо сказала она.
— Запомни, девка, — старуха посмотрела прямо в глаза. — Семья — это не те, кто кровь делит. Семья — это кто твоё добро бережет.
Эти слова впились, как гвозди. И в тот же вечер Анна решилась: хватит играть в добрую.
— Собрание! — позвала она вечером, когда Игорь вернулся. — Все сюда, на кухню.
За столом собрались: Игорь с кислой физиономией, Оксана с надутыми губами, дети скулили, старуха сидела с тетрадью.
— Я больше не могу, — начала Анна. — Здесь будет порядок.
— Опять ты со своими правилами! — взвился Игорь.
— Не "опять". А теперь навсегда, — резко ответила Анна. — Первое: Оксана, ты ищешь работу. Если не найдёшь — ищешь приют. Второе: дети учатся вести себя нормально. Третье: в этой квартире никто ничего не двигает и не убирает без моего разрешения.
— А если нет? — зловеще спросил муж.
— Тогда ты с ними же пойдёшь, — спокойно сказала Анна.
Тишина была такой, что слышно было, как тикала старая мамина «Слава» на стене.
И тут неожиданно вмешалась Марфа Игнатьевна:
— Я свидетель. Она права.
Эти слова оказались последним гвоздём.
Оксана хлопнула дверью и убежала в комнату. Дети заревели. Игорь встал, посмотрел на жену — и впервые не смог ничего сказать.
Анна сидела, руки тряслись, но в груди было светло. Она знала: назад дороги уже нет.
Поздней ночью старуха подошла к ней.
— Ты думаешь, я случайно к вам зашла? — прошептала она. — Нет, не случайно. У тебя жизнь сейчас решается. Или прогнёшься — и потеряешь себя. Или выстоишь — и всё будет иначе.
— А вы кто такая, на самом деле? — спросила Анна.
Марфа Игнатьевна улыбнулась.
— Та, кого ты сама когда-то звала.
И ушла в темноту коридора.
Анна долго не могла уснуть. Казалось, что с потолка капает не вода, а что-то большее — сама жизнь, проверяющая её на прочность.
Анна проснулась от тишины. Впервые за многие недели не было ни детского визга, ни грохота кастрюль, ни вечного нытья Оксаны. Эта тишина пугала — как штиль перед бурей.
Она прошла в кухню и увидела старуху. Та сидела за столом, пила чёрный чай без сахара, а перед ней лежала раскрытая тетрадь.
— Сегодня решится, — сказала она, не поднимая глаз.
Анна вздрогнула.
— Что решится?
— Всё, — коротко ответила старуха.
Днём вернулся Игорь. Уставший, раздражённый. Швырнул ключи на полку, снял куртку и сразу заговорил:
— Аня, я устал от твоего самодурства. Ты ведёшь себя так, будто это твой монастырь.
— А что это? — Анна спокойно нарезала хлеб. — Твой? Оксанин?
— Наш общий! — рявкнул он.
— Общий, но жить по моим правилам вы не хотите, — ответила она.
В этот момент влетела Оксана, раскрасневшаяся, с пакетом из магазина.
— Знаешь что, Ань, — выпалила она. — Я решила. Я остаюсь тут. Мне удобно. Детям удобно. Игорь за нас. А ты… хочешь — уходи сама.
Анна замерла. Кровь застучала в висках.
— Это мой дом, — сказала она тихо. — Я отсюда никуда не уйду.
Оксана засмеялась, злым, визгливым смехом.
— Дом? Да без Игоря ты бы тут сдохла одна в своей тоске!
Игорь подошёл ближе, сжал кулаки.
— Она права. Ты всегда была слабая. Я терпел твои заморочки. Но теперь хватит.
Слова ударили сильнее, чем если бы он врезал по лицу. Анна почувствовала, что проваливается в чёрную яму.
И тут раздался голос Марфы Игнатьевны:
— Слаба? Да если бы она была слаба, вы бы давно её выгнали. А она держит вас всех.
Старуха встала, хлопнула ладонью по тетради.
— Всё записано. Все ваши мерзости, каждое унижение. Дети вырастут — узнают, кем были их мать и дядя.
Оксана побледнела.
— Ты что, старая ведьма…
— Ведьма или нет — неважно. Важно, что правда сказала.
И тут в Анне что-то оборвалось. Она подошла к шкафу, достала документы на квартиру, бросила на стол.
— Вот они. Здесь чёрным по белому: квартира моя. И если вы думаете, что сможете меня сломать — ошибаетесь. Сегодня вы уходите.
Игорь шагнул к ней, но замер. Его остановил её взгляд. Там не было слёз, не было привычного страха. Там была сталь.
— Либо уходите по-хорошему, — сказала Анна, — либо я вызываю полицию.
Тишина длилась вечность. Потом Оксана схватила детей, заорала, что её унизили, что они ещё пожалеют. Вскоре хлопнула дверь.
Игорь остался стоять. Его лицо было серым.
— Ты всё разрушила, — сказал он.
— Нет, — ответила Анна. — Я всё спасла.
Он не нашёл слов. Взял куртку и ушёл.
Анна сидела у окна, в руках горячая чашка. За окном падал снег, редкий и белый. Квартира снова стала тихой, как прежде.
Старуха подошла к ней.
— Ну вот, — сказала она. — Ты выстояла.
— А вы? — спросила Анна. — Вы теперь уйдёте?
Марфа Игнатьевна улыбнулась.
— Я уже ухожу. Моё дело сделано.
И, словно растворившись, она исчезла.
Анна осталась одна. Но впервые за долгие годы это одиночество было не пустотой, а свободой.
Она поднялась, достала мамин ковер из шкафа, разложила его на полу. Повесила обратно картину родителей. Запах детства, запах дома вернулся.
— Теперь всё будет по-моему, — сказала она вслух.
И в тишине эти слова прозвучали как обещание.
Конец.