Машенька на удивление оказалась ангельски спокойным ребёнком. Она проснулась около девяти, и на этот раз все делала я сама. Шок начал отступать, уступая место пронзительному, щемящему чувству материнства. Я взяла эту тёплую, пахнущую молоком и нежностью кроху на руки, прижала к груди, вдохнула её неповторимый, ни с чем не сравнимый аромат - и всё! Всё во мне безоговорочно признало: моя! И не просто усыновлённый ребёнок, а моя плоть, моя кровь. Моя родная племянница. Нет! Глубоко внутри что-то перевернулось и утвердилось твёрже стали: моя ДОЧЕНЬКА!
Всю ночь мы не сомкнули глаз, разговаривая с Катюшей. Она была смертельно усталой, это читалось в каждой её черте, но мы не могли остановиться. У нас украли целую жизнь, и теперь мы пытались наверстать всё за несколько часов. Я всю жизнь бессознательно мечтала о сестре, а сейчас она была здесь, напротив. Мы нашли друг друга лишь для того, чтобы почти сразу потерять. Хотя нет! Осталась Маша. И память. И эта невидимая нить, что теперь навсегда свяжет нас. Я читала анамнез сестры, листала результаты обследований. Я не онколог, но достаточно понимала, чтобы осознать — шансов почти нет. И всё же надежда, эта последняя глупая и прекрасная спасительница, цеплялась за моё сердце, ум, душу, молила и требовала верить в чудо.
Наши с сестрой рассказы о жизни были похожи на два разных романа — мой размеренный, хоть и не без потерь, и её — запутанный, трагичный, но с проблесками такого яркого, хоть и опасного, счастья.
— Мне пора, — Катя взглянула на часы с какой-то ледяной собранностью. — У меня скоро самолёт.
— Катюша! — я обвила её руками, чувствуя, как кости выпирают под тонкой кожей. — А может, всё-таки…
— Нет, Настя, нет! — она мягко, но неумолимо освободилась из моих объятий. — Меня уже не спасти, а вас… зачем вас подвергать опасности? Вдруг меня начнут искать? Я же всего не знаю. Лучше… я сейчас улечу. А там… следы запутаю. Сашка… — её голос дрогнул, — Спасибо ему за дочь и за те недолгие годы счастья. Он любил… меня никто так в жизни не любил! За что? Вокруг него всегда было столько красавиц, а он… — она горько усмехнулась. — А знаете, там ведь многие ребята из неблагополучных семей, сироты. От безысходности они там, по дури. Жизнь! Всё в ней так сложно. Очень! Вот и Сашка… добрый, не дурак, а… Да что теперь говорить… — Катя резко выпрямилась, отбросив все эмоции, как ненужный хлам. — Значит, так. Документы, все выписки здесь. — Она кивнула на папки. — Вам только получить свидетельство о рождении, в паспорта штампы поставить. Деньги…
Мы с Колей начали было протестовать, но Катя нас резко остановила.
— У меня есть, а это — дочери. Драгоценности. Там все чеки. Пусть это будет ей, на настоящее или будущее. Сами решите. И прошу, не ищите меня. Я сама вас найду, если… А вы… — её голос вдруг смягчился, — Просто живите! Любите друг друга! Всё у вас будет хорошо. Я это точно знаю! Настюш, не плачь! Мы теперь всегда будем вместе, рядом. Я буду с неба за вами присматривать.
Она говорила это так спокойно и уверенно, словно уезжала в отпуск и скоро должна была вернуться. В этой хрупкой, измождённой женщине была стальная сила, перед которой я преклонилась.
— Катюш, мы… мы всё для Машеньки сделаем! Ты не переживай! Она… она наша, родненькая! — я снова обняла сестру, и слёзы текли из моих глаз ручьями, оставляя солёные следы на её тёмной кофте.
— Да! Всё сделаем! Обещаю! Я её уже люблю! Она моя! Наша девочка! — Коля обнял нас обеих, и я почувствовала, как его сильное тело содрогается от сдерживаемых рыданий. И это мой сильный, несгибаемый мужчина!
— Я знаю! — Катя поцеловала нас по очереди в щёки. — Ты будешь лучшим отцом! А ты — мамой! Ну всё! Мне пора! Удачи вам! Она ждёт вас в доме. Я точно знаю.
Она быстро, почти беззвучно, скользнула в комнату, наклонилась над спящей Машей и замерла на мгновение, запечатлевая в памяти каждую чёрточку личика дочери. Её поцелуй в лобик был лёгким, как дуновение ветра. Потом так же стремительно она оделась и, не оборачиваясь, вышла за дверь.
Мы стояли у окна и смотрели, как её одинокая фигура быстро удаляется по утренней улице к стоянке такси. Она не оглянулась ни разу.
— Настёна! Не плачь! — Коля развернул меня к себе, его большие ладони, шершавые и такие родные, бережно обхватили моё лицо. — Теперь тебе надо жить за двоих. Быть сильной! А я… я всегда помогу, всегда буду рядом. Я… я очень тебя люблю. И нашу дочь!
— И я тебя очень люблю! И нашу Машулю! — я уткнулась лицом в его грудь, вдыхая знакомый, успокаивающий запах. — Ты прав! Не время для слёз! Надо собраться и жить. Ради дочери. Ради Кати!
Мы так и не смогли уснуть. Сидели на кухне, и планы на новую жизнь теперь тесно переплелись с заботами о малышке. Мы составили список самого необходимого, пересмотрели содержимое сумок. Удивились — это было слишком мягко сказано. Там лежала очень приличная сумма в валюте и украшения. Это были не простые колечки, цепочки с кулонами, браслеты, а работы ювелиров, перед витринами которых я раньше лишь робко замедляла шаг. Вещи — всё импортное, качественное, купленное явно не на вещевом рынке. Их было так много, что Маше хватит до года. Её родители позаботились о ней, как могли. Вот только…
— Коль, эти деньги, украшения… они же…
— Настёна! — он перебил меня, его взгляд был серьёзным. — Ты знаешь моё отношение ко многому. Но… мы ничего не знаем наверняка, и не нам их судить. Как там говорится… не суди, да не судим будешь! И ещё… деньги не пахнут. Мы их не украли. Это будущее нашей дочки. Я ещё заработаю, ты знаешь. Но… пусть будет. Она сама потом решит, что со всем этим делать.
— Может, ты и прав… — вздохнула я. — Только… как мы ей когда-нибудь расскажем обо всём? Это же такая травма! Да ещё и отец её… — я боялась произносить эти слова вслух.
— Жизнь и время всё расставят по своим местам! — твёрдо сказал Коля. — А сейчас… сейчас у нас есть дочь. Вот о ней и будем думать. Жить ради неё!
С ним было невозможно спорить. Сопли жевать, как он иногда выражался, времени действительно не было. Мне предстояло идти на работу за документами. И… мы решились на отчаянный шаг, на преступление во имя своего ребёнка. Решили, что работая в родильном отделении, рожала в другом месте, странно могло показаться.
И у меня получилось. В ординаторской, с бешено колотящимся сердцем, я взяла бланки карточек новорождённых и выписку для ЗАГСа. Руки дрожали, хотя я заполняла их сотни раз. Каждая буква давалась с трудом, каждая печать казалась оглушительно громкой. Я творила подлог, но ради того, чтобы наша Маша стала нашей официально, раз и навсегда.
Вернувшись домой, я застала картину, от которой сердце растаяло окончательно. Коля, этот суровый с виду мужчина, возился с малышкой. Он агукал, целовал её крошечные пальчики, пяточки, умилялся каждой складочке.
— Настён, она такая сладкая! — прошептал он, и в его глазах светилась такая безграничная нежность, что я снова едва не расплакалась. Мы сидели рядом и просто любовались нашим спящим счастьем. — Я счастливый человек! Сначала тебя встретил, а теперь… сбылась наша мечта. И не просто сбылась… это наша кровь. Наша дочушка! Да, жаль Катю… Но мы тут ничем не можем помочь. А ещё… — он посмотрел на меня с непоколебимой уверенностью, — Я уверен, что там, дома, всё получится. Даже лучше, чем мы мечтали.
— И я счастлива, — выдохнула я. — Хоть и со слезами. Хоть сердце и болит… нашлась сестра и…
— Отставить мокротУ! — мягко скомандовал он. — У нас ещё дел по горло!
Пока я оставалась с дочкой, наслаждаясь каждым её вздохом, каждым шевелением, Коля поехал решать остальные вопросы. Весь день я украдкой смотрела на телефон, бессмысленно надеясь на звонок от Кати, и в то же время полностью отдавалась новому, так неожиданно нахлынувшему на меня счастью материнства.
Вечером муж вернулся, загруженный сумками и с сияющими глазами. В руках он держал не просто документы, а целый мир для нашей принцессы. Еще изумительно красивую коляску, ванночку в виде ракушки, яркий манеж, горы игрушек и крошечных вещичек.
— Коляяя! — ахнула я.
— Спокойно! — он засмеялся. — Это всё подарки! Я, когда выбирал коляску, сказал, что у нас родилась дочь, так что там началось! Это я ещё не всё взял. Остальное обещали передать с нашим автобусом, с дядей Гришей. Все поздравляли, рады за нас. Сожалели, что уезжаем.
Колю, честного и работящего, уважали все на рынке. Он умел и крепкое словцо ввернуть, если видел несправедливость, но в основном его ценили за прямоту и золотые руки. Так что таким щедрым подаркам я не слишком удивилась. Он привёз и продуктов, мы запаслись всем, даже дефицитной колбасой и маслом, фруктами заморскими, смесями для дочери. Рыбку и икорку нам ребята обещали привезти позже вместе с автобусами. Овощей на зиму должна была дать соседка, которая всё это время пользовалась нашим огородом. Мы были готовы к зиме. Дров и угля хватит, а мало будет, докупим.
На следующий день мы, как заправские грузчики, забили до отказа наш микроавтобус и прицеп. Спасибо Колюшиной смекалке, он когда-то увеличил высоту бортов, и теперь это очень пригодилось. Наша малышка должна была ехать в полном комфорте. Наш папа устроил для неё ложе в её же новой ванночке, которую установил между сиденьями на мягких коробках, застелив всё тёплыми пледами.
Ровно в десять вечера мы втроём переступили порог моей московской квартиры в последний раз. Присели на дорожку не для суеверий, а для того, чтобы в последний раз ощутить себя семьёй в этих стенах, и тронулись в путь. Домой.
А в начале одиннадцатого утра следующего дня, мы подъехали к нашему дому. Он стоял, как и обещал Коля, тёплый и прочный, встречая нас не просто стенами, а началом нашей настоящей, общей жизни. И казалось, что из-за ставни на нас смотрели сразу три пары глаз: наши, полные надежды, и Катины — печальные, но спокойные, нашедшие, наконец, покой. Мы привезли домой не просто вещи. Мы привезли будущее.