Детство мое пришлось на слом эпох, на конец восьмидесятых – начало девяностых. Родители, молодые специалисты, полные не то чтобы энтузиазма, а скорее долга, отправились по распределению в глухомань, название которой уже стерлось из памяти, осталось лишь ощущение – адское. Место, где не было ни водопровода, ни канализации, а в единственном магазине на полках лежала пыль да редкие банки с непонятным содержимым
Нашим домом стал барак, продуваемый всеми ветрами. Он гудел, как ракета на старте, когда на улице бушевала непогода. Мыши и тараканы чувствовали себя здесь полноправными хозяевами. Первое же мое письмо, вернее, кривые каракули, которые бабуля каким-то чудом разобрала, заставили ее собрать ноги в руки. Она ворвалась в нашу жизнь, как ураган, – небольшая, сухонькая, с глазами, в которых горел огонь решимости.
Она окинула взглядом наше жилище, молча поставила на стол две тяжеленные сумки с продуктами, собранными в ее благословенном городе, и приняла решение.
–Все, хватит. Ребенку тут в мышах тонуть. Разбирайтесь со своими распределениями, а я внучку заберу. Пока ей тут нос мыши не отъели.
Больше спорить никто не стал. Так началась моя новая жизнь в небольшом провинциальном городке на юге России.
Бабушка жила в так называемой малосемейке – микроскопической квартирке, где под кухонным окном был встроен тот самый «хрущевский холодильник». Вместе с ней ютились ее взрослые, но еще не определившиеся с жизнью дети – мой дядя и любимая тетка. И вот в эту пятнадцатиметровую комнату втиснули еще и меня.
Центр городка был тихим и уютным. Наш дом, обычная кирпичная пятиэтажка с тремя подъездами-улитками, стоял чуть в стороне от главной улицы. Напротив тянулся длинный бетонный забор, скрывающий какое-то мрачное двухэтажное здание из того же материала. Оно было молчаливым, как гроб. Ни звука, ни признака жизни оттуда не доносилось, даже мы, дети, уже повзрослев, облазив каждую щель в том заборе, так и не поняли, что там было.
Двор наш утопал в зелени: боярышник, проклятые тополя, осыпавшие пухом все вокруг, и густые заросли каких-то ягодных кустов. С одного торца дом выходил на пустырь, тогда еще не тронутый строителями.
У бабули была подагра. По ночам ноги ныли так, что не давали уснуть. Чтобы не будить домашних, она одевалась и спускалась во двор, садилась на большую качель-скамейку и качалась, стараясь унять боль. Часто к ней присоединялись подруги – такие же немолодые полуночницы. Одна спасалась от пьяного сына, вторая мучилась от бессонницы, третьей просто было скучно. Компанией они коротали время, играли в карты в дурачка, пили чай из термоса. Получался свой, странный, но славный коммунальный уют.
Иногда я просыпалась от скрипа входной двери и, уловив суету сборов, требовала идти гулять вместе. Бабушка ворчала, но после пары моих ночных истерик сдалась и стала брать меня с собой.
Ночь на юге – это очень густая, бархатная темнота. Но в ту благословенную пору фонари горели исправно. Один, прямо напротив нашего подъезда, освещал ту самую большую качель, где собирались бабушки. Второй, поменьше, светил у последнего подъезда, где висели маленькие, детские качели – простая дощечка на двух цепях.
В одну из таких ночей мне наскучило сидеть со взрослыми. Они раскачивались еле-еле, а мне хотелось лететь выше, чувствовать ветер.
–Бабуль, я на маленьких покатаюсь, – объявила я.
–Только далеко не отходи. И не раскачивайся сильно, упадешь.
–Я не маленькая!
Я подбежала к качелям и уселась поудобнее, оттолкнувшись ногами. Качели понеслись, и я, запрокинув голову, смотрела на звезды. И вот, в какой-то момент, я поняла, что стало не просто светло, а очень светло. Ярче, чем от фонаря. Я опустила голову и замерла.
Прямо передо мной, там, где должен был быть пустырь, висела луна. Но это была не та луна, что я видела раньше. Она была огромной, невероятно большой. Она казалась близкой, как будто до нее можно было дотянуться рукой. Она висела не в небе, а будто на каком-то невидимом экране, прямо перед линией деревьев. Голубоватый, холодный и ослепительно яркий свет заливал все вокруг. Деревья за лунным диском стояли черные, резкие, неподвижные, будто вырезанные из бумаги. Это было так красиво, что перехватило дыхание.
Я обернулась, чтобы позвать бабушку, поделиться этим чудом. И увидела странную картину. Бабушка и ее подруги стояли, вытянувшись в струнку, и смотрели в мою сторону. Они не двигались. Их лица были обращены ко мне, и даже с этого расстояния я почувствовала, как по их спинам пробежал ледяной холод.
Я растерянно помахала рукой.
–Бабуль, глянь!
Моя бабушка словно оттаяла. Она резко, не по-старушечьи, сорвалась с места и побежала ко мне, прихрамывая и волоча больную ногу. Я подумала, что она тоже хочет рассмотреть луну поближе. Но ее лицо было не любопытным, а перекошенным от страха. Она, не говоря ни слова, схватила меня в охапку, сдернув с качелей, и, крепко прижимая к себе, почти побежала к подъезду.
– Бабуля, что ты? Луна же! Посмотри какая!
–Молчи, – прошипела она сквозь зубы. – Молчи и не оглядывайся.
Я вырывалась, пыталась развернуться, чтобы еще раз увидеть эту красоту, но ее хватка была железной. Мы буквально влетели в подъезд. Она неслась по лестнице, тяжело дыша, и я чувствовала, как бешено колотится ее сердце.
Дома она заперла дверь на все замки, подошла к окну, отдернула занавеску и долго смотрела во двор. Потом обернулась ко мне. Лицо ее было серым и очень усталым.
–Спи, внучка. Просто приснилось тебе. Все уже прошло.
Но я то знала, что не спала. И не поняла я только одного – почему такое прекрасное зрелище вызвало у взрослых такой леденящий ужас. Спросить я тогда постеснялась, а потом, с годами, это воспоминание стало просто одним из тех странных детских снов, которые хранишь где-то глубоко в памяти. Только слишком уж реальным был этот сон. Слишком ярким.
Где-то через год, уже зимой, в наш городок приехали родители. Я не знаю, каких трудов им это стоило, какими путями они добились перевода, но наша почти трехлетняя разлука закончилась. Первый месяц они жили с нами, в бабушкиной малосемейке. Вот где началась настоящая жуть. Представьте: шестеро человек в пятнадцати метрах, на двух диванах. Спали, как бревна, уложенные штабелями. Воздух был густым и спертым, пахло вареной картошкой, старыми обоями и сдерживаемым раздражением взрослых.
Я скучала по маме с папой, но их появление разрушило мой уютный мирок, вырвало меня из привычной жизни. И вскоре этому добавился настоящий, неподдельный ужас.
Родителям выделили комнату в семейном общежитии. До сих пор, бывая в родном городе, я с содроганием проезжаю мимо этого здания. Огромное, серое, унылое, с грязными стеклоблоками вместо окон в длинных пролетных коридорах. Оно дышало тоской и чужими несчастьями.
Родители, конечно, соскучились. И, конечно же, забрали меня с собой. Из бабушкиной чистенькой, пахнущей пирогами квартиры, из родного двора с качелями.
Мне выделили мою собственную, отдельную кровать. Не просто диван, а настоящую железную кровать с высокими спинками и белыми фигурными прутьями по бокам. У бабушки я спала на старом добром кресле, и мне это нравилось. А эта кровать казалась мне мини-тюрьмой. Кто-то из соседей отдал ее родителям, спихнул, как ненужную рухлядь. Спорить было бесполезно.
С первой же ночи я поняла – моя славная жизнь закончилась. Родители, следуя своему представлению о режиме, уложили меня спать слишком рано. В бабушкином царстве никаких режимов не существовало.
Я вертелась, считала барашков, слушала скрип кровати и приглушенные голоса родителей за тонкой перегородкой. А потом уснула.
Меня разбудила музыка. Я до сих пор не могу ее забыть, она иногда звучит в самых тихих уголках моей памяти. Это не была мелодия. Сначала – ритмичные, глухие удары, похожие на биение огромного сердца. Потом к ним присоединился звук, от которого сводило зубы – тонкий, пронзительный визг, словно кто-то водил смычком по незатупленной пиле. Звук нарастал, заполняя собой все пространство комнаты, впиваясь в виски.
Я лежала, парализованная страхом, и не могла пошевелиться. И тут кровать слегка качнулась. Не сама по себе, а будто от толчка. Я зажмурилась, а когда открыла глаза, увидела ее.
Из-за спинки кровати, из той темноты, что была за прутьями, медленно появлялась рука. Это не была костлявая лапа с когтями, каких можно было ожидать. Нет. Рука была красивой, женственной, ухоженной. Худые длинные пальцы с идеально остриженными и покрытыми густым красным лаком ногтями. На среднем пальце сверкало массивное золотое кольцо с темно-красным, почти черным камнем. Она двигалась плавно, почти грациозно, пробираясь между прутьями, словно змея.
Меня сковал ледяной, совершенно осязаемый ужас. Я не могла дышать, не могла крикнуть. Горло сжалось в тугой комок. Я только смотрела, как эта рука с алыми когтями и холодным блеском камня медленно, но неуклонно приближается ко мне.
В мозгу, затуманенном паникой, пронеслась единственная, кристально ясная мысль: если эти пальцы дотронутся до меня – я умру. Просто перестану существовать.
Этот внутренний щелчок разбил паралич. Я вдохнула и издала звук, которого от меня никто не ожидал – дикий, нечеловеческий, животный вой. Он разорвал тишину комнаты.
Свет зажегся мгновенно. Рука исчезла. Музыка стихла. В дверном проеме стоял испуганный папа, за ним – бледная мама.
– Что случилось? Кричишь так, будто режут!
Я не могла говорить, я вся тряслась, захлебываясь слезами и судорожными всхлипами. Меня забрали в их кровать, укачивали, шептали, что это просто плохой сон.
Но это повторилось. На следующую ночь. И на следующую. Все по тому же сценарию: ранний отбой, пробуждение среди ночи от нарастающей жуткой музыки, толчок в кровать, появляющаяся рука и мой собственный вопль, который будил уже не только родителей, но, наверное, и всех соседей.
В гости к бабушке мы ходили раз в три-четыре дня. И каждый раз, когда приходилось уходить, я закатывала чудовищную истерику. Цеплялась за бабушкину кофту, за дверной косяк, рыдала так, что потом меня тошнило.
– Не хочу туда! Не хочу в общагу! Останусь с бабушкой!
Родители смотрели на это с болью и непониманием. Они думали, что я их разлюбила, что так переживаю стресс от новой разлуки с бабушкой. Они не знали, что все гораздо проще и страшнее. Я не боялась разлуки. Я боялась той комнаты. Я боялась музыки. И я до ужаса боялась той красивой, ухоженной руки с красным лаком на ногтях, которая ждала меня там каждую ночь.
Терпение родителей, измученных моими ночными кошмарами и ежевечерними истериками, начало подходить к концу. Особенно страдал папа. Каждый вечер я умоляла почитать мне подольше, хваталась за него, как утопающий за соломинку, лишь бы отсрочить момент, когда свет погаснет и наступит тишина, предвещающая появление невыносимой музыки. Я готова была слушать самые скучные книжки, лишь бы не оставаться одна со своим страхом.
Папа, с лицом хронически недосыпающего человека, однажды сел рядом со мной, взяв в руки букварь.
–Все, хватит. Если уж не спишь, так будь добра заниматься с пользой.
Сказано – сделано. С упорством, граничащим с отчаянием, он за несколько недель обучил меня азам грамоты. Я схватывала все на лету, понимая, что это мой пропуск в мир, где можно отгородиться от ужаса страницами книг. В награду за усердие мне был торжественно вручен велосипед. Не какой-нибудь, а великолепный, ярко-голубой друг с блестящим рулям и рыжими кисточками, весело позванивавшими при каждом движении.
На улице стояла зима, и опробовать транспортное средство можно было только в бесконечных коридорах общежития. Возможно, детская память преувеличивает их масштабы, но в моем восприятии это были настоящие лабиринты – невероятно длинные, извилистые, с множеством поворотов и несколькими выходами на лестничные клетки. Стены были выкрашены в грязно-масляный цвет до середины, а выше – в тускло-белый. Воздух пах жареным луком, пылью и тоской.
Я каталась по этим коридорам, и радость от нового приобретения на время заглушала постоянный страх. Гул колес по бетонному полу, позвякивание кисточек – эти звуки перекрывали пугающую тишину, которая обычно царила в общаге днем. Я чувствовала себя исследователем, покоряющим неизведанные земли.
Один из маршрутов пролегал мимо выхода на лестницу в торце здания. Огромное окно из грязных стеклоблоков пропускало мутный зимний свет, создавая за спиной у входящего сплошной засвет. Проезжая мимо, я краем глаза заметила в проеме мужскую фигуру. Он просто стоял. Я не придала этому значения – в общаге всегда кто-то куда-то ходил или стоял. Лица его разглядеть было невозможно, оно утопало в тени, отбрасываемой ярким окном. В руке он держал большой холщовый мешок, бесформенно болтавшийся у его ног.
Я продолжила путь, свернула за угол и покатила по следующему коридору, абсолютно идентичному предыдущему. Он заканчивался таким же выходом на лестницу. И когда я приблизилась, леденящее душу понимание заставило меня замедлить ход. В проеме снова стоял он. Тот же мужчина. Тот же мешок. Та же поза. Это было невозможно. Эти лестницы вели в разные части здания.
Прежде чем я успела что-то сообразить, он резко шагнул вперед, перекрыв мне путь. Грязная серая роба, лохматая шапка-ушанка. Его рука в грубой рукавице с силой впилась в металлическую перекладину моего велосипеда между задними колесами, резко остановив его. От неожиданности я обернулась.
Теперь свет из коридора падал на его лицо. И это было лицо чистой, немотивированной ненависти. Искаженные черты, сведенные брови, тонкие губы, поджатые в злую полоску. Во мне, маленькой девочке в комбинезончике с зайками, на ярком велосипеде, не было ничего, что могло бы вызвать такую ярость. Это была ненависть на уровне инстинкта, темная и беспричинная.
И тут в моей голове, с предельной ясностью, щелкнуло. Музыка. Рука. А теперь этот мужчина. Они были связаны. Это не были отдельные кошмары. Это была система. Он – подсобник. Его задача – доставить меня той, красной руке. Мешок… он для того, чтобы утащить.
Мысль о том, что он прикоснется ко мне, сломала остатки оцепенения. С тихим, хриплым всхлипом я соскользнула с сиденья и отпрыгнула назад, оставив велосипед в его железной хватке.
Он с силой швырнул моего друга на лестничную площадку. Прозвучал оглушительный лязг, звон бьющегося пластика. Он не побежал, он пошел на меня. Медленно, неспешно, как хищник, уверенный в своей добыче.
Я развернулась и помчалась по коридору, не помня себя от ужаса. Я не знала, где наша комната. Все коридоры были на одно лицо. Я бежала, отчаянно стуча кулачком в каждую встречную дверь, пытаясь выбить узорные стекла вверху.
–Помогите! Откройте!
Из-за дверей доносилось ворчание, чей-то голос, но никто не выходил. А сзади, не спеша, раздавались его тяжелые, мерные шаги. Он был все ближе.
Спасение пришло неожиданно. Одна из дверей впереди меня распахнулась, и на пороге появилась мама с мусорным ведром в руках. Я врезалась в нее на полном ходу, вцепившись в ее халат мертвой хваткой, и завыла, уже не пытаясь выговорить слова, просто издавая один сплошной звук паники.
– Что с тобой? Что случилось?
–За мной… За мной… – удалось выдавить я.
Мама выглянула в коридор. Он был пуст. Только эхо моих воплей гуляло по длинному проходу.
–Никого нет, доченька. Никого. Привиделось.
Позже, когда я немного успокоилась, начались расспросы про велосипед. Я, захлебываясь слезами, пыталась объяснить, что он на лестнице. Но сказать про мужчину я так и не смогла. Слова застревали в горле. Взрослые бы все равно не поверили. В итоге все списали на детскую фантазию и мою невнимательность. Велик объявили потерянным.
А через несколько дней его нашел сантехник, спустившийся в подвал по своим делам. Он принес его родителям. Моего голубого друга было почти не узнать. Кто-то со зверской силой скрутил его, сломал раму, оторвал колеса. Он представлял собой жалкую, изуверски перекрученную груду металла и пластика.
В ту ночь мне снилось, что я бегу по бесконечным коридорам. Я слышала за спиной тяжелое дыхание и мерные шаги. Я спускалась по лестницам, но они закольцовывались, выводя меня снова и снова к тому самому пролету с грязным окном. И сквозь сон до меня донеслась знакомая, ненавистная музыка. Сначала ритмичный стук, а потом – тот самый пронзительный визг.
Я проснулась от собственного крика. Родители привычно вскочили, включая свет. Руки нигде не было. Но страх сидел глубоко в костях, холодный и липкий.
На следующий день после встречи с мужчиной в коридоре я сидела на полу в нашей комнате и пыталась читать книгу. Но буквы расплывались перед глазами, в голове стоял гул, а по спине то и дело пробегали ледяные мурашки. Каждый скрип за дверью, каждый отдаленный шаг заставлял меня вздрагивать и вжиматься в стену. Я боялась оставаться одна даже при свете дня.
Мама, видя мое состояние, поставила на край стола небольшой алюминиевый чайник. Он был необычным, с рисунком под гжель, и мама очень его любила.
–Сейчас чаю согреем, ты успокоишься, – ласково сказала она, погладив меня по голове. – Он уже остывает, не кипяток.
Она отвернулась, чтобы взять с полки заварник. И в этот момент произошло нечто, что навсегда врезалось в мою память. Чайник, стоявший смирно, вдруг резко, словно его кто-то толкнул, сдвинулся с места и упал со стола прямо на меня. Я не успела даже отпрянуть.
Ошпаренная кипятком, я закричала. Но это был не крик от боли – это был крик ужаса и понимания. Потому что я помнила слова мамы: «Он уже остывает». А на мои ноги лилась обжигающая, пузырящаяся кожа вода.
Мама в панике разрезала мои колготки. Кожа на ногах была красной и страшной.
–Не может быть! – всхлипывала она, суетясь вокруг меня с какой-то мазью. – Я же сама наливала! Он был чуть теплый! Откуда кипяток? Откуда?!
Ее заплаканное, испуганное лицо было последним, что я четко помнила в той комнате. Боль, шок и этот необъяснимый, леденящий душу вопрос: «Откуда кипяток?»
Больше я в ту общагу не вернулась. Бабушка, узнав о случившемся, тут же забрала меня к себе. Она молча, сжав губы, перевязывала мои ноги, а в ее глазах читалась не только жалость, но и какая-то странная, горькая уверенность. Она ничего не спрашивала, и я ничего не рассказывала. Мне казалось, что говорить об этом вслух – значит снова призвать к себе тот ужас.
Прошло несколько месяцев. Мои ноги зажили, оставив бледные следы, которые со временем почти исчезли. Родителям наконец-то выделили служебную квартиру, и мы зажили совсем другой жизнью – светлой, нормальной, без длинных коридоров и ночных кошмаров.
Но тень того времени осталась со мной навсегда. Где-то раз в год, а то и чаще, мне снится один и тот же сон. Я снова бегу по бесконечным, похожим друг на друга коридорам общежития. Я слышу за спиной тяжелые, неспешные шаги. Я знаю, что это он – мужчина с мешком. Я пытаюсь кричать, но голоса нет. Я спускаюсь по лестницам, но они замыкаются в круг, и я снова оказываюсь у того самого пролета с грязным стеклоблочным окном. И сквозь сон всегда, всегда доносится та самая музыка. Сначала ритмичный, навязчивый стук, а потом – тот самый пронзительный, режущий слух визг, который когда-то будил меня среди ночи.
Я просыпаюсь в холодном поту, и еще несколько минут лежу без движения, прислушиваясь к тишине собственной квартиры, боясь услышать знакомые звуки. Они не приходят. Но чувство, что где-то там, в закоулках прошлого, эта история не закончилась, а просто затаилась в ожидании, остается со мной до сих пор.