В семье Петровых из города N ходила легенда о бабушке Агафье, 1914 года рождения. Женщина, прошедшая через войну, голод и трёх мужчин, оставшихся в её истории лишь в виде трёх дочерей и смутных воспоминаний.
«Время было военное, — говорила она, раздавая карты. — Не до сантиментов». Именно она научила юношу азам преферанса и хитростям дурака, так что к восемнадцати годам он мог обыграть кого угодно в своей студенческой общаге.
Сергей учился в другом городе, когда мама позвонила и сказала: «Бабушка слегла. Говорит, помирать собралась». Голос у мамы был такой, каким он бывает только когда речь идет о бабушке Агафье. Смесь ужаса, уважения и готовности к любому сценарию.
Внук примчался домой. Как раз намечалось его восемнадцатилетие. Гости, торт, и, конечно, привезённый им коньяк. Не абы какой, а хороший, трёхзвёздочный.
Бабушка лежала в своей комнате, не вставала уже месяц, и лицо у неё было такое, будто она репетирует свою роль в великой драме под названием «Кончина».
Гости сидели за столом, погружённые в почти траурное настроение. Тётка Лида, средняя дочь Агафьи, тяжело вздохнула и предложила: «Может, маме коньячку поднести? Она же всегда его уважала». Все переглянулись. А что, мёртвому припарка, как говорится? Налили стопку.
Сергей отнёс её бабушке. Та лежала с закрытыми глазами, изображая из себя усопшую.
— Бабуль, — сказал внук, — выпей, за мой день рождения.
Она приоткрыла один глаз, потом второй. Выпила. Поставила стопку. Помолчала.
— А тортик будет? — спросила она голосом, в котором не было ни капли умирания.
Потом случилось нечто. Бабушка Агафья откинула одеяло, перевела ноги с кровати и… встала. Прошла до кухни своим фирменным, неторопливым шагом и села за стол. В гробовой тишине она взяла бутылку коньяка и начала разливать его по стопкам.
— Ну что, именинник, — сказала она, — давай, рассказывай, как там учёба. А то тут без меня, смотрю, всё по боку пошло.
Гости пребывали в состоянии, близком к кататонии. Сергей пытался сообразить, не спит ли он. Бабушка же, как ни в чём не бывало, выпила ещё стопку, закусила огурцом и стала рассказывать анекдот про попа и Рабиновича.
После того вечера она пролежала ещё ровно три месяца. Вставать больше не пыталась. Как будто тот коньяк дал ей не жизнь, а лишь отсрочку, ровно на один вечер, чтобы посидеть с внуком за столом в его день рождения. А потом всё, миссия была выполнена.
С дедом Василием, супругом Агафьи, история была иной, но выдержанной в том же ключе. Мужчина дожил до 101 года, и его главным эликсиром молодости был всё тот же коньяк. Его сын, Иван, живший с отцом, дважды в день, словно по часам, вручал ему рюмочку с двадцатью граммами янтарного напитка. «Лекарство», — говорил старик и с удовольствием причмокивал.
Когда Сергей приезжал в гости, они подолгу сидели с ним на лавочке. Он рассказывал про своё детство, про войну, про то, как встретил бабушку Агафью. А под конец всегда добавлял, глядя куда-то вдаль: «Скорее бы уж повестка пришла. Ушёл бы». Он не болел, сам ходил в туалет и в свои сто лет выглядел крепче иного шестидесятилетнего.
Как рассказывал дядя Ваня, в тот вечер они с дедом собрались ужинать. Дед посмотрел на накрытый стол, покачал головой и сказал: «Аппетита нет. Пойду спать». Утром его нашли мёртвым. Тихо, без мучений. Как будто и впрямь дождался своей «повестки».
Бабушка Агафья, та самая, пережила его ненадолго. Ей было девяносто шесть. И её «лекарством» была не звёздочка на бутылке, а двадцать граммов обычной водки в день. Говорила, что коньяк — это баловство, а водка... серьёзное дело.
Вот такие предки были у Сергея. Уходили они, не суетясь, с достоинством. И теперь, поднимая по праздникам бокал, молодой человек всегда мысленно чокался с ними.
За их стойкость, за их неизменный юмор и за ту мудрую, бытовую простоту, с которой они относились и к жизни, и к смерти. Словно к последней карте в колоде, которую нужно разыграть так, чтобы никому не было стыдно.
© Ольга Sеребр_ова