— Вы хотите меня уволить? — говорит Лиля тоскливо.
— Что?! Нет! — слишком громко отвечаю.
На нас оборачиваются посетители. Олег с Пашкой затихают и тоже смотрят в нашу сторону. Я ободряюще им улыбаюсь и показываю большой палец. Они делают в ответ то же самое и возвращаются к играм в планшетах и разговорам.
— Я не собираюсь тебя увольнять, Лиля, — ворчу я. — Я хотела попросить тебя быть внимательней.
— Мальчикам что-то угрожает? — с опаской спрашивает.
Я вздыхаю, понимая, что требую от простой няни слишком многого. В конце концов, она устроилась ко мне приглядывать за мальчишками, помогать им с уроками и время от времени готовить. В ее обязанности не входит не позволять их родному отцу приближаться.
— Ладно, забудь, — прошу ее. — Я что-нибудь придумаю. Мальчикам пока ни слова.
Она кивает и возвращает взгляд к меню, а я понимаю, что совсем не хочу есть и не знаю, что делать дальше. Слава определенно приедет сегодня. И хорошо, если он не станет поджидать нас у подъезда.
После ужина мы отправляемся домой. Рома говорит, что уже едет к нам, и я немного расслабляюсь. Пока мы доедем, он уже будет ждать нас у подъезда и если что — защитит. Вначале я отвожу Лилю домой, и только потом двигаюсь к нашему дому. С каждым километром внутри что-то переворачивается. Я боюсь увидеть там Славу с теми подарками, о которых он говорил вчера. Приближаясь к подъезду, глушу двигатель и поворачиваюсь к мальчикам. Нужно им рассказать.
— Мам, там папа? — удивленно спрашивает Олег.
Я не успеваю даже повернуться, как он отщелкивает ремень и выскакивает на улицу. Паша следует за ним, правда, не так резво. Скорее, даже нехотя. Мне не остается ничего другого, как пойти за ребятами. Слава стоит в паре метров от автомобиля, с огромными пакетами в руках и искренней настолько, насколько он умеет, улыбкой.
— Папа! — Олег бежит к нему, не обращая внимания на подарки, обнимает его и не отходит ни на шаг.
Пашка остается рядом со мной, смотрит на отца исподлобья и складывает руки на груди. К отцу не спешит, но Паша никогда не был с ним близок, тянулся всегда больше ко мне, защищал, когда мы ссорились, хотя и мелкий тогда еще был. Мы семь лет назад, считай, развелись. Ребятам тогда по пять было, маленькие. Олег трудно переживал, с Пашой было проще. Потом как-то устаканилось, но сейчас я отчетливо вижу, что один из сыновей соскучился по отцу, требует его внимания, в то время, как второй стоит в стороне.
Слава обнимает сына, треплет его по волосам, осматривает, будто не веря, что тот так вырос. После он, наконец, сосредотачивает взгляд на нас с Пашей. На меня смотрит с превосходством, а на сына с ожиданием. От его пристального взгляда я вынуждена обхватить себя руками, закрываясь.
— А ты что, Паш? — спрашивает у второго сына, теряя ко мне интерес. — Не соскучился, значит?
— Ты нас бросил, — шипит Пашка, подходя ко мне и обнимая меня за плечи.
Ему всего двенадцать, а он умело считывает мою растерянность. Своими объятиями будто защищает меня от отца, которого считает предателем. Наверное, это неправильно, но я и не думаю пресекать его ненависть, как-то разубеждать его, говорить, что он не прав. Это вранье. Слава действительно их бросил. Оставил на три года, а вернулся будто и не было ничего. Будто так и должно быть.
— Вижу, все так же остался маменькиным сынком, — кривится Слава, вызывая во мне желание хорошенько ему врезать.
— Не слушай его, Паш, — подбадриваю сына, хватая его за руку, которой он меня обнимает. — Ты самый лучший.
— Ты главное не волнуйся, мам, — тихо говорит мне. — И не плачь, ладно? Не вздумай плакать.
Слезы сами подкатывают к глазам после его слов. Не потому, что мне неприятно присутствие Славы, а из-за того, как сын меня поддерживает. Я молча киваю, смаргиваю слезы и ободряюще улыбаюсь Пашке, давая понять, что все в порядке. Он вырос так. Достает мне до плеча, а я ведь не маленькая ростом, вытянулся, стал широким в плечах. Еще несколько лет, и отбоя от девчонок не будет. Я думаю об этом, чтобы отвлечься и успокоиться, чтобы не хотеть врезать Славе и не выставить себя неуравновешенной истеричкой перед сыновьями.
— Я и тебе подарки привез, — не унимается Слава, обращаясь к Паше. — Точно не хочешь подойти?
— Не хочу. И подарков твоих мне не надо.
— Ну, раз не надо...
Слава пожимает плечами и отдает пакеты, что держит в одной руке, Олегу. Те, что сжимает пальцами другой относит к себе в машину и запихивает в багажник. Я же мотаю головой и понимаю, что он даже не пытается заслужить расположение Пашки. Напротив, настраивает ребят друг против друга, заставляет выбирать, сомневаться. Паша ведь тоже ребенок, что ему стоило проглотить обиду и дать эти пакеты. Не ему, если не возьмет, так мне.
Вот это демонстративное пренебрежение, мол, смотри чего ты лишаешься. Брату за его лояльность я вручил дары, а ты остаешься ни с чем. Все потому что маменькин сынок, хотя Паша никогда таким не был. И Олег тоже. Они самостоятельные, самые лучшие, взрослые и понимающие. Они опора, которую Слава умело расшатывает.
Я осматриваюсь. Ромы еще нет. В принципе, все самое ужасное уже случилось. Приди Слава в квартиру, как-то можно было бы оградить ребят, но на улице у меня не было ни единого шанса.
— Может, пригласишь в дом? — спрашивает с усмешкой, автоматически ставя себя на ранг выше.
— Извини, не приглашу, — отказываю. — Мы с ребятами устали и уже поздно.
— Мам, ну пожалуйста, — выпрашивает Олег.
— Нет, — остаюсь на своем. — Папа сможет прийти к вам завтра. Сегодня мы идем домой одни.
Олег недоволен, но слушается, прощается с отцом и поникший идет к двери. Я даю Паше ключи и велю им идти домой.
— Мы несколько минут поговорим. Идите.
Без поддержки сына я чувствую себя в опасности рядом с, как оказывается, совершенно незнакомым мне человеком. Того мужчины, которого я знала семь лет назад, давно нет. Сейчас вместо него самоуверенный ублюдок, который думает, что вправе принимать решения относительно детей, которых не видел три года.
— Я думала, что получится решить по-другому, — говорю ему. — С завтрашнего дня я подключаю юристов, видеться с детьми ты сможешь только после решения суда. Тебя не было три года, Славик. Три долбанных года. А теперь ты заявляешься в подарками и улыбками, оскорбляешь того сына, которому неугоден и поощряешь другого! Ты кем себя, мать твою, возомнил?!
— Отцом.
— Хреновый из тебя отец, Славик. Ты три года просрал и совсем не знаешь своих детей. Они выросли. Ты им в качестве подарка что приволок? Автоматы и пистолеты? Джедайские мечи?
— Увидишь, — с улыбкой произносит Слава.
Он совершенно спокоен, в то время как я не на шутку распалена. Зла на него за то, что у него всё просто. Он не думает о чувствах детей, вертит ими так, как хочет. Сегодня я хороший папа, завтра могу пропасть, а затем снова появиться и улыбнувшись, спросить, почему один из сыновей отворачивает от меня голову. Была бы под рукой ваза — так бы и разбила ее о его голову, но увы ни вазы, ни чего-то, чего не жалко, у меня нет.
При этом я понимаю, что к самому Славе у меня нет абсолютно никаких чувств. Они умерли еще во время последнего года нашей семейной жизни. Четыре года после мы спокойно уживались, он мне не мешал, забирал детей, гулял с ними, изредка дарил подарки. Был неплохим отцом, за исключением последних трех лет. Я ненавижу его за них. За то, что Олег всё это время его ждал, за злость и обиду Паши, за то, как он с ним обошелся. Руки чешутся ворваться в квартиру и выбросить его подарки Олегу через окно.
Я зла за его длительное отсутствие и нежелание хотя бы извиниться. Он ведь заявился, как будто так и должно быть. И повел себя не как виноватый за длительное отсутствие отец, а как герой, нашедший в себе силы спасти человечество. Ждал, что к нему побегут. Частично дождался. Я помню этот триумф в его глазах, когда Олег подбежал, обнял. Он чувствовал себя победителем.
— Твои юристы ничего не сделают, — он усмехается. — На твой счет сегодня капнула сумма, с лихвой покрывающая сумму алиментов за прошедшие три года. Я ведь тоже не последний человек теперь.
Он вздыхает и трет лицо руками, запускает пальцы в волосы, будто поправляя их.
— Да и давай честно. У меня свой бизнес, множество знакомых в столице, а ты… моделька.
Он кривится, будто произнес ругательство. Я знаю, что ему не нравилось то, чем я стала заниматься, он не хотел никаких подработок и показов. Запрещал. Хотя я надеялась, что поймет. Как позже поняла — зря. Разводиться нам нужно было еще до контракта. Рвать с мясом. По живому.
— Знаешь, почему Паша тебя ненавидит? — выплевываю напоследок. — Потому что он все видел той ночью, — шиплю. — Он знает все до мельчайших подробностей и никогда тебя не простит.
Я отхожу на несколько шагов, чтобы полюбоваться потемневшим от злости лицом бывшего мужа. Вот они — эмоции. То, что вывело его из себя. То, что заставило злиться. Он делает шаг ко мне, но останавливается, глядя куда-то мимо.
— Сонь, — моих плеч касаются сильные руки, знакомый родной голос Ромы успокаивает. Я перестаю нервничать, но начинаю трястись, будто от жуткого холода.
— Доброй ночи, — прощается Слава. — Еще увидимся. Подумай о том, чтобы не препятствовать моим встречам с сыновьями.
Он уезжает, Рома о чем-то меня спрашивает, но я едва ли его слышу. Трясусь так, что челюсти стучат друг о друга, а руки не слушаются. Окоченели, хотя на улице тепло.
***
— Рассказывай по порядку, — требует Рома, когда нервозность немного спадает, и я могу нормально разговаривать.
После горячего чая и таких нужных мне сильных объятий я успокаиваюсь и теперь могу трезво мыслить. Я хотела уколоть Славу напоследок, а получилось, что вспомнила всё сама, пропустила через себя и разволновалась. Эмоционально меня, конечно, накрыло. Сейчас я понемногу восстанавливала свою стабильность, но вместе с ней внутри зарождалась и злость. Поверить не могу, что Слава решил мне угрожать!
— Что рассказывать? — пожимаю плечами. — Он хочет видеться с детьми, я против.
— Ты тряслась вся, — устало трет переносицу, вздыхает и смотрит на меня неотрывно.
— Он мне угрожал. Посоветовал не препятствовать, потому что денег перечислил. Алименты, которые не платил.
Горько усмехаюсь и бросаю взгляд на пустую чашку. Не хотела Роме говорить, потому что у нас все неопределенно. Непонятно. До вчера все спокойно было и ясно. Я не лезу в его жизнь, а он в мою. Нам хватало периодических встреч и хорошего секса, а сейчас нет ни того, ни другого. Зато появляются проблемы, сомнения, я второй раз при нем растерянная и испуганная, а он меня успокаивает. До этого я никогда не была “проблемной”. Удобной, нежной, романтичной, на всё готовой — да, но не “проблемной”.
— Если против — будем бороться до последнего! Знакомый у меня есть один. Он спец по судебным делам, которые касаются разводов, разделения детей и прочего. Я с ним переговорю, подключим его.
Он мастерски поддерживает меня. Дает надежду на то, что я не одна. Я даже вдыхаю поглубже, чтобы справиться с нахлынувшими эмоциями. Это неожиданно. И я боюсь, что после этого наши отношения сойдут на нет. Что Рома посмотрит на меня иначе и уйдет к другой. Найдет утешение на стороне. Эти мысли лезут в голову, несмотря на то, в чем он признался накануне. Поговорить бы нам откровенно, вот только я боюсь начинать разговор. Страшно, потому что давно уже боюсь его потерять. Сама не знаю, как так получилось. Автоматически. И показать это, по правде, еще страшнее, чем осознать.
— С ребятами поговорить нужно, — останавливаю его, замечая, что он готов звонить хоть сейчас. — Они взрослые. Я не стану решать за них.
Он кивает. Рома давно знаком с парнями, они неплохо ладят, но все же он не стремился заменить им отца, да и положение не то. Для них он мой хороший друг, хотя я понимаю, что дети их возраста уже прекрасно всё знают. Просто как-то и объяснять ничего не нужно было. Едем на природу с Ромой? Они поддерживали и с радостью и на энтузиазме следовали с нами. Идем в кино? Почему бы и нет? Я не скрывала эту сторону жизни от Ромы, не оставляла детей с Лилей всё время, чтобы не навязывать.
У меня двое сыновей. Он просто это принял, да и сам проявлял инициативу. Глупо, наверное, теперь считать, что у нас просто секс и ничего больше. Но мне все равно сложно поверить, что отношения перешагнули эту грань и двинулись дальше. Страшно, что это может оказаться не так и реальность однажды меня накроет.
Я не прошу Рому остаться на ночь. Ему завтра утром вставать, поэтому через полчаса мы прощаемся. Дети накормлены, вещи на завтра приготовлены и отстираны. Мне остается только разговор, хотя я предпочла бы что угодно, кроме него.
У двери, ведущей в их комнату, я останавливаюсь. В груди непривычно щемит, сердце барабанит о грудную клетку, готовое выпрыгнуть. Я не знаю, чего боюсь, но отхожу от двери и шагаю туда-сюда в коридоре. Решаюсь, захожу. Напряженная обстановка заметна сразу. Несколько лет назад, когда парни стали достаточно взрослыми, а Аня сняла квартиру, у них появились раздельные комнаты. Правда, тусили они всегда в одной, а ночевали в другой. В итоге получилось что-то вроде игровой и спальни.
В игровой нахожу только Олега. Он увлеченно играет на новом яблочном планшете, которого я ему, естественно, не покупала. Как-то за истерикой и времени не было оценить Славины подарки, а они оказались ничего такими. Не джедайские мечи, и на том спасибо.
Пашки в комнате нет, хотя обычно они каждый вечер тут и вместе уходят в спальню. Видимо, поссорились, правда, Олег выглядит спокойным. Отвлекается от экрана только чтобы посмотреть, кто пришел. Через секунду утыкается обратно и не обращает на меня никакого внимания. Не существует тебя здесь, мам.
— Паша в спальне?
— Угу.
Вот и поговорили.
Останавливаться на этом не планирую. Иду за вторым сыном. Пашка лежит на кровати, увлеченно читает книжку. При виде меня откладывает ту в сторону и улыбается, садится на кровати.
— Я хочу с вами поговорить, Паш. С обоими. Можешь выйти к Олегу?
— Да, конечно.
Я вдруг ловлю себя на мысли, что не помню, чтобы он мне когда-то отказывал. Вот и сейчас послушно выходит в игровую, садится в кресло-мешок. Олег отрывается от экрана не сразу, лишь тогда, когда понимает, что в комнате находится на один, но при этом все молчат.
— Нотации будешь читать? — спрашивает, отложив планшет.
Парни сидят рядом, и я понимаю, что даже внешне они сильно отличаются, хотя раньше я как-то не акцентировала на этом внимание. Олег похож на отца: такое же надменное поведение, решительный и уверенный взгляд и ухмылка. Я не видела этого раньше, потому что Славу последний раз лицезрела еще три года назад и тогда он был смешным пухляшом, а не уверенной в себе сволочью. Характер у Олежки сложный, но у него период такой, переходной. Поэтому за дерзко брошенные слова не виню и не отчитываю. Вздыхаю, сажусь на пуфик.
— Нотации я вам никогда не читала, — говорю с улыбкой. — Вы у меня парни взрослые и самостоятельные, значит и решения должны уметь принимать сами.
Оба кивают.
— Отец хочет с вами видеться. Я против, потому что мне неприятно его присутствие, и я не хочу, чтобы он сделал вам больно, когда пропадет в очередной раз.
— Он не пропадет, — уверенно заявляет Олег.
Я стискиваю зубы и больно впиваюсь ногтями в ладонь. Такой бурной защиты сходу я, конечно, не ожидала, поэтому даже растерялась.
— Заткнись, — бросает Пашка. — То-то он о тебе все эти годы думал и скучал. Так сильно, что аж каждый день звонил. А, может, хоть раз в месяц? Ни разу!
Я шокированно смотрю на Пашу. За все двенадцать лет я впервые вижу его настолько злым, причем заводится он за мгновение. Его ноздри широко раздувается, взгляд горит дьявольским огнем, что даже страшно становится. Паша больше похож на меня: спокойный уравновешенный, с мягкими чертами лица и красивым телосложением. Все же у мальчиков даже увлечения разные. Олежка любит музыку и компьютерные игры, а Пашка больше пропадает в спортзале и на футболе. С секциями Олег не дружит, поэтому и выглядит слабее брата.
Продолжение следует…