К вечеру боль, которая, казалось, ослабла и словно куда-то отодвинулась, вернулась с новой силой. Она уже не была ослепляющим шквалом первых дней, а превратилась в нудный, изматывающий гул, разливавшийся из-под повязки по всему телу. Каждый вдох давался с усилием, а любая попытка перевернуться на бок отзывалась резкой, пронзительной вспышкой.
Дежурный врач, заглянувший на обход, с профессиональным сочувствием покачал головой.
– Боль – не лучший помощник в выздоровлении, инспектор. Не стоит геройствовать. Мы можем сделать вам укол морфия, и станет значительно легче.
Слова повисли в воздухе. Морфий. Джек помнил его действие – блаженное, тягучее забвение, в котором тонула боль. Но он также помнил и другое: мучительную тошноту, холодный пот, унизительную слабость и неконтролируемую дрожь, которая накрывала его после. И самое страшное – Фрайни, которая видела его в этом состоянии и помогала ему во время приступов тошноты. Джек не мог вынести этого снова. Не мог позволить ей снова увидеть его ничтожным, слюнявым, блюющим существом. Какой же он после этого мужчина для неё?
– Нет, – хрипло выдавил он, сжимая край одеяла побелевшими пальцами. – Спасибо, я справлюсь.
Врач пожал плечами и удалился, оставив их одних. Джек лежал, уткнувшись лицом в подушку, пытаясь подавить стон, подступавший к горлу. Он чувствовал, как по спине крупными каплями ледяной пот, и отчаянно боролся с приступом тошноты, спровоцированным одной лишь мыслью о лекарстве. Он знал, что должен попросить Фрайни выйти. Дать ему пережить этот приступ слабости наедине с собой. Это было бы достойно. Правильно.
Но мысль о том, что дверь за ней закроется, и он останется один на один с этой болью и унижением, была в тысячу раз невыносимее самой боли. Полное одиночество, в которое он однажды уже поверил, теперь казалось ему самой страшной пыткой.
Джек почувствовал, как матрас прогнулся у изголовья. Фрайни села рядом, не спрашивая разрешения. Она вообще не говорила ни слова. Но он услышал шелест её платья, почувствовал исходящее от неё тепло, а затем – прохладу её руки, которая коснулась его влажного от пота виска.
И тогда его сопротивление рухнуло. Оборвалась та последняя, натянутая струна гордости, что держала его. С тихим, сдавленным стоном, больше похожим на всхлип, Джек повернул голову и уткнулся лицом в складки её платья. Это был первобытный инстинкт раненого живого существа, потребность в поддержке и утешении, потребности не оставаться одному в мире, состоявшем из одной только боли.
Фрайни не отстранилась. Наоборот, она придвинулась ближе и осторожно, чтобы не задеть его рану, обняла его. Одной рукой она крепко обхватила плечи Джека, чувствуя, как всё его тело напряжено и дрожит от усилий сдерживаться. Её пальцы медленно, ритмично гладили его спину, скользя по шёлку пижамы. Движения были ласковыми и успокаивающими, словно она пыталась сгладить, смягчить саму его боль.
Другой рукой она легонько касалась его волос, медленно, почти невесомо проводя по коротко остриженному затылку. Затем её пальцы погрузились глубже, зарылись в густые волнистые пряди. Это было непривычно и интимно до мурашек. Никто не прикасался к нему так с тех пор, как он был ребёнком и мать утешала его во время тяжёлой болезни. Это прикосновение обезоруживало, растворяло остатки его воли.
Он обмяк в её объятиях, прильнул к ней и дышал, ловя её ритм, вдыхая знакомый запах её духов, смешанный теперь с запахом его собственного пота и лекарств. Боль не ушла. Она всё так же горела в груди. Но теперь её делили на двоих. Его, жалкого и слабого, принимала и держала сила, что была сильнее любой боли. Он больше не был один. И в эти часы это стало единственной правдой, которая имела значение.