Меня зовут Зоя. Всю свою жизнь я была тенью. Тенью своей старшей сестры Лиры. С самого детства Лира была солнцем, а я — серым воробьем. Она — красавица с золотыми кудрями, я — невзрачная тихоня. Она вышла замуж за начальника треста, получила шикарную квартиру в центре и всю жизнь не работала ни дня. А я… я вышла за простого рабочего с завода, мы получили нашу скромную «двушку» на окраине и всю жизнь считали каждую копейку.
Я любила своего мужа, свою дочку, но каждый раз, когда я видела Лиру — в новой шубе, на новой машине, с новым заграничным сувениром, — меня душила зависть. Черная, липкая, стыдная. Она рассказывала о поездках в Париж, а я — о скидках на курицу в соседнем магазине. Наша жизнь была двумя разными планетами. Она была королевой, а я — прислугой.
Два месяца назад врачи вынесли Лире приговор. Рак, последняя стадия. Ее богатый муж, вечно занятой, нанял сиделку. Сын, живущий в Германии, позвонил один раз. И оказалось, что у королевы, когда она стала слабой и больной, не осталось никого. Кроме меня, ее тени.
Я стала приходить к ней каждый день. Не из любви — нет, какая уж тут любовь. Из чувства долга. Я входила в ее огромную, дорогую, но такую холодную и пустую квартиру и чувствовала злорадное удовлетворение. Ну что, сестричка? Помогли тебе твои бриллианты? Помогли твои картины на стенах? Лежишь одна, никому не нужная.
Она была слаба, но язык у нее оставался таким же острым. Она критиковала мой суп, мою одежду, мой уставший вид. — Вечно ты как серая мышь, Зойка, — процедила она однажды. — Хоть бы помаду купила нормальную. Я сжимала зубы и молчала. Я ухаживала за ней, меняла ей белье, кормила с ложечки. А внутри все кипело.
Развязка наступила в прошлый вторник. Я сидела у ее кровати и вязала. Она долго молчала, а потом вдруг тихо рассмеялась. Хриплым, надтреснутым смехом. — Чему ты смеешься? — не выдержала я. Она повернула ко мне свое изможденное, но все еще красивое лицо и посмотрела на меня ясными, пронзительными глазами. — Тебе смеюсь, дура, — сказала она. — Я ведь всю жизнь тебе завидовала.
Я опешила. Я думала, она бредит. — Что? Ты мне? Моей нищете? Моей застиранной блузке? — Да, — сказала она, и в ее голосе не было бреда, только бесконечная горечь. — Твоей нищете. Потому что в этой «нищете» у тебя был муж, который смотрел на тебя так, будто ты единственная женщина на свете. Я видела, как он встречал тебя с работы. Он нес твою авоську, а в глазах у него была такая нежность, какую я за все свои деньги не смогла купить.
Она говорила, а я сидела и не могла пошевелиться. — Я завидовала тому, как твоя Машка бежала к тебе навстречу и обнимала за шею. Мой сын с пяти лет разговаривал со мной через гувернантку. Мой муж дарил мне шубы, чтобы я не лезла в его дела и не спрашивала, где он проводит ночи. У тебя был дом. Настоящий, теплый, живой. А у меня — музей, в котором я была самым дорогим экспонатом.
Она закашлялась, и я машинально подала ей стакан с водой. — Ты думаешь, я не видела, как ты на меня смотрела? С завистью? — она усмехнулась. — И я упивалась этим. Это было единственное, что у меня было. Твоя зависть. Она доказывала мне, что моя жизнь чего-то стоит. Спасибо тебе за это, сестренка. Ты была моим главным зрителем.
Она откинулась на подушки и закрыла глаза. А я сидела рядом и впервые в жизни смотрела на нее не как на соперницу, а как на самого несчастного человека на свете. Вся моя жизнь, все мои обиды, вся моя черная зависть — все это было построено на лжи. Я завидовала красивой обертке, не зная, что внутри — только пустота и боль. А она завидовала моему простому, незатейливому счастью, которое я сама, в погоне за ее призраком, почти не замечала.
Лиры не стало через три дня. Я держала ее за руку до последней минуты. Мы не говорили больше ни о чем. Мы просто молчали. Но в этом молчании было больше понимания и прощения, чем за все пятьдесят лет нашей вражды.
Я стою у окна в своей маленькой квартире. За окном мой муж чинит старенькую лавочку. Скоро с работы вернется дочь, привезет внуков. И я смотрю на все это и понимаю, какой я была слепой. Я была самой богатой женщиной на свете, но так и не научилась ценить свои сокровища.
Может ли соперничество между родными людьми быть сильнее кровных уз? И как часто мы завидуем тому, что на самом деле является лишь красивой, но пустой картинкой?