Наступил долгожданный ноябрь. Я уже была в отпуске. Написала заявление на увольнение одновременно с отпускным. Меня не хотели отпускать — коллектив у нас был на редкость дружный, почти семья. Заведующий отделением, суровый, но справедливый мужчина, даже вызвал меня к себе и, отложив бумаги, сказал: "Петрова, одумайся. Место твоё будет ждать. Если что , звони, возьмём обратно без разговоров".
Я собирала вещи, и это был странный процесс. Когда живёшь, вечно чего-то не хватает, а начни собираться — оказывается, за годы накопилось целое состояние из мелочей, книг, одежды. Квартира превратилась в лабиринт из коробок. Комната и так была небольшая, а сейчас мы с Колей передвигались по ней, как по минному полю. Но этот временный хаос нас только веселил. Он был предвестником большого, светлого пути. Скоро в наш дом. У Коли уже руки чесались взяться за дела, за воплощение наших общих планов. Он заказал автобусы и запчасти , их пригонят сразу на место, в наш город-мечту. Мы часто смеялись вечерами, придумывая ему название. Город наших надежд», Город, где сбываются мечты. Муж много работал в эти последние недели, спешил подработать, чтобы можно было с головой окунуться в обустройство нашего гнездышка. Я ему слабо верила, что он сможет расслабиться , в своём доме дел непочатый край, но это была приятная, созидательная суета.
Мне выплатили все задолженности по зарплате, и я решила позволить себе маленькую роскошь — купила новые шторы для дома. Так хотелось, чтобы с самого начала у нас всё было красиво и уютно. Мебель... там она была добротной, хоть и не новой. Да и тащить её из Москвы не имело смысла. Всё это мы отложили до лучших времён. Сначала бизнес, становление.
Вещи были собраны почти все. Завтра мне предстояло забрать трудовую книжку и рекомендательное письмо от главврача. Заведующий настоял, чтобы у лучшей акушерки не было проблем с трудоустройством никогда. Послезавтра ночью мы планировали выехать. С хозяином квартиры всё было решено. Ключи я оставлю у его мамы, живущей недалеко.
Приготовила ужин, присела в кресло, жду мужа. И вдруг звонок в дверь. Удивилась. У него же есть ключи. Наверное, руки заняты.
Открыла дверь и замерла. Вы когда-нибудь смотрели на себя в зеркало? Что видите? Себя. Вот и я стояла и смотрела на себя. Прямо на пороге стояла женщина. В её руках, завёрнутый в одеяло с большим красным бантом, лежал младенец. Таких свёрточков я принимала на руки каждый день в своём отделении. Красивый выбитый пододеяльник, уголок... Но... у женщины волосы были собраны в аккуратный хвост, а у меня — короткая стрижка. И ещё она была... худая до прозрачности, а на бледном, почти землистом лице резко выделялись синюшные, почти чёрные круги под глазами. Взгляд уставший, бездонный. Рядом с ней стояли две огромные, дорогие сумки. Я закрыла глаза и резко мотнула головой, пытаясь стряхнуть наваждение. Померещилось. Но нет! Когда я снова посмотрела, женщина смотрела на меня моими же, только бездонно-печальными, глазами.
— Настя, — её голос был тихим, хриплым, но в нём слышалась сталь. — Возьми Машу. Я очень устала. Её надо перепеленать и накормить.
Она протянула мне ребёнка. Я, словно во сне, повиновалась, приняла маленький, тёплый свёрточек. Девочка смотрела на меня ещё затуманенным, младенческим взглядом, сморщила носик и тихо закряхтела, но не заплакала. Я, не глядя, определила — малышке нет и месяца.
Я отступила на шаг в коридор, прижимая к себе это невесомое существо, и тут раздался голос Коли, вернувшегося с работы.
— А что здесь у нас... гости? — его взгляд скользнул по мне, по незнакомке, по ребёнку у меня на руках. Он замер на секунду, но его внутренний стержень, умение брать на себя ответственность, сработали мгновенно. — Так! Давайте все в квартиру. С улицы дует.
Он мягко, но настойчиво подтолкнул женщину внутрь, внёс тяжёлые сумки. Я так и стояла посреди коридора, боясь пошевелиться, словно держала в руках хрустальную вазу. Коля быстро снял обувь, куртку, прошёл в ванную помыть руки, вернулся и забрал у меня Машу.
— Кто тут у нас? — его большие, рабочие руки с неожиданной нежностью развязывали алую ленту. — Девочка! Красавица! Настя! Она... где тут у нас пелёнки? — он обернулся к моему двойнику. — Как вас...
— Сейчас, — она без лишних слов открыла одну из сумок, достала стопку чистых пелёнок, рапашенки , бутылочки, смесь. Ловко, привычными движениями разложила несколько пелёнок на тёплой батарее. — Настя, нужна тёплая вода.
Потом она повернулась ко мне и взяла мою холодную руку в свою, горячую и худую , почти прозрачную .
— Я Катя. Твоя сестра. Настя!
— Катя. Сестра, — повторила я глупо. Это сон. Я сплю и разговариваю во сне. Наверное, переутомилась от сборов.
— Настя! Очнись! — она легонько, но решительно встряхнула меня за плечи. Её пальцы обжигали кожу даже через ткань халата. — Давай сначала Машу накормим и переоденем, потом всё расскажу.
— Хорошо, — автоматически кивнула я. — Кухня там.
Катя пошла на кухню готовить смесь, а я стояла и смотрела на неё, на эту тень самой себя, на призрак, явившийся из ниоткуда в канун нашего отъезда.
Потом они с Колей, как слаженная команда, подмыли малышку, перепеленали, накормили. Маша, сытая и чистая, сладко уснула. Они обложили её подушками на диване, и мы, наконец, втроём собрались на кухне.
— Так! — твёрдо сказал Коля, разливая по тарелкам суп. — Сейчас все ужинают! Потом, за едой или после, ты, Катя, всё расскажешь. Настёна, садись, — он обнял меня за плечи и усадил на стул, его прикосновение вернуло мне немного уверенности.
Я с трудом заставила себя проглотить несколько ложек. Катя тоже ела мало, словно через силу.
— Катя, — начала я, не в силах больше терпеть. — Ты кто? У меня никогда не было сестры.
— Я всегда была, — она опустила ложку в тарелку и посмотрела на меня прямо. — Просто... от меня отказались ещё в роддоме. Мама написала отказную. Я же... — она молча показала свою левую руку. Кисть была неестественно вывернута, а несколько пальцев срощены вместе. — А ещё... одна нога была короче другой. Я долго хромала. Потом мне сделали операцию. Родители ведь неслучайно уехали так далеко из родных краёв. Они хотели скрыть от всех факт моего рождения, — она выдохнула, и в этом вздохе была целая жизнь боли.
— Девочки! — строго пресёк нас Коля. — Поели ? За чем поговорим. Вся ночь впереди. И не только ночь. Вся жизнь впереди.
Но я уже не могла есть. Сестра! Близняшка! Как? Как родители могли? Неужели мама... неужели её странная, отстранённая религиозность в последние годы была попыткой отмолить этот страшный, материнский грех? Папа...он точно не мог! Он ничего не знал. Это мама. Сама все решила как всегда.
Мысли вихрем проносились в голове, жужжали и жалили, как назойливые осенние мухи.
За чаем Катя начала свой рассказ. Сначала она принесла большой пакет и выложила на стол несколько потрёпанных папок.
— Когда от меня отказались, сначала был дом малютки, потом интернат. Меня, естественно, никто не пытался усыновить. Кому нужен инвалид? — в её голосе не было обиды, лишь констатация жёсткого факта. — Вот. Это мои документы.
Я дрожащими руками взяла личное дело. Пожелтевшие листы, официальные печати. И там — отказ, подписанный моей матерью. Фамилия, имя, отчество, год рождения — всё совпадало. У меня в свидетельстве о рождении была точно такая же запись.
— Как живётся в детском доме, да ещё с моими недостатками... Сами понимаете. Но у меня... видимо, высшие силы послали мне ангела-хранителя. Был у нас мальчик, тоже сирота, подкидыш, Сашка. Он... его все боялись. Настоящий главарь! Старше меня на четыре года. Не знаю почему, но однажды он заступился. И после этого меня никто не трогал, даже боялись. Жить стало легче. Он стал мне как старший брат. Конфеты приносил, игрушки, мороженое... — на её измученном лице на мгновение появилась тёплая, светлая улыбка. Мы с Колей молча слушали, затаив дыхание. — Потом... он часто сбегал из интерната. Вольная птица! После восьмого класса исчез надолго. А когда я окончила школу, вдруг появился на выпускном. Привёз мне красивое платье, туфли... а потом увез с собой. Он уже... время было смутное. Сейчас еще хуже . Да и... ему всегда нравилась эта тюремная романтика. Хорошо играл на гитаре, пел блатные песни. Одним словом, как теперь таких называют, попал в ОПГ. Но меня держал в стороне от всех дел. Поселил в квартире, сам приезжал ни в чем не отказывал, баловал. Жила...так только принцессы да очень любимые живут. Это благодаря ему мне сделали операцию на ноге. А потом... моя детская дружба переросла в любовь. Он меня никогда не торопил. Ждал. Я всё понимала, знала, чем это пахнет, но... сердцу не прикажешь. Когда я сказала, что беременна, он решил завязать. Ради меня, ради ребёнка. Мы планировали уехать, сначала в Прибалтику, потом дальше. Но не успели... — Катя замолчала, борясь с подступающими слезами. — У меня диагностировали онкологию. А потом... — её голос сорвался. — Потом и его... их там всех... положили. Я быстро собралась и уехала в Москву. Даже на похороны не пошла. Не смогла. Мне надо было спасать нашу девочку. Попросила одну... женщину, за деньги, позвонить туда и сказать, что... что меня нет. Рак съел. Кто будет забирать тело? Ей ответили, что никто. Так я... меня нет. И Маши тоже нет. Все там думают, что нас уже похоронили в общей яме для бомжей. Вот мои документы. И... Машу я ещё не регистрировала. У неё нет свидетельства. Ей всего три недели. Я ее рожала под твоим именем. Все чисто. Документы подлинные . Саша...он все приготовил зараннее, как чувствовал.
Она сделала паузу, её грудь тяжело вздымалась. Потом она резко поднялась со стула и, прежде чем мы успели опомниться, опустилась перед нами на колени, схватив меня за руку ледяными пальцами.
— Настя! Коля! Умоляю вас! Помогите! Возьмите мою дочь! Мне осталось недолго! Я вас на коленях умоляю!
Тишину разорвали сдавленные рыдания. Плакали все. Коля, не говоря ни слова, поднял Катю, как перышко, усадил на стул и крепко прижал к своему плечу, а я, рыдая, обняла её с другой стороны, чувствуя, как трясётся её исхудавшее тело. Сестра. Моя. Родная. Вся её жизнь — сплошная боль, от первого до последнего дня.
— Но как... как ты меня нашла? — выдохнула я, вытирая слёзы.
— Настя, я давно тебя нашла, Саша нашел по моей просьбе. Мы все узнали от акушерки, случайно. Когда...я не верила, что от меня...добровольно. Вот и... — прошептала Катя. — Просто... ты же понимаешь, я не могла втягивать тебя во всё это. Но я всегда знала, где ты, как ты живёшь. Я б и сегодня не пришла , но...Я не хочу, чтоб Маша в детдом попала.
— Катюша! — воскликнула я, хватая её за руки. — Мы найдём лучших врачей! Я завтра же поговорю с главным, у нас есть связи! Мы тебя спасём, вылечим!
— Нет, Настя, — она покачала головой, и в её глазах была такая безысходная, леденящая душу ясность, что у меня похолодело сердце. — Я уже была у лучших. Мне уже ничего не поможет. Я... я отказалась от лечения ради Машеньки. Чтобы родить её. Да и лечение, операция... никаких гарантий. Маша здорова. Я её полностью обследовала, вот все документы. Вы... — она снова посмотрела на нас умоляющим взглядом, полным отчаянной материнской любви. — Я вас умоляю! Возьмите её. У меня есть деньги, драгоценности, там, в сумке. Всё оставлю вам. И её вещи... они не с рынка. Умоляю вас!
— Катя! — твёрдо сказал Коля. Его голос прозвучал как приказ, но в нём была бездна тепла и решимости. — Мы всё сделаем. Успокойся. Ты поедешь с нами.
— Нет! — она резко вырвалась из наших объятий, её глаза расширились от страха. — Мне нельзя! Я не могу вас подвергать опасности! Вы просто... просто оформите дочь на себя и уезжайте. Забудьте обо мне. Меня скоро не станет...