На следующий день Майя наконец услышала то, что хотела.
Они завтракали в постели, как всегда перемежая еду взаимными ласками, однако Майя была весьма рада, что Максим не скатывается в пошлость и не использует ее тело вместо тарелки, подражая дешевым эротическим фантазиям второсортных кинематографистов и писателей.
Начало здесь. Предыдущая глава 👇
Положив в рот ломтик ветчины, он вдруг сказал:
— А я уже пятнадцать лет в постели не завтракал. Тем более с женщиной.
Майя хохотнула:
— А разве ты не на женщине был женат?
И умолкла, затаилась, во все глаза глядя на Дорна. Отставила чашку с кофе на тумбочку и приготовилась. Сейчас он скажет. Скажет то, что разбередил у себя в душе вчерашней историей и последними словами о прощении. Как простить того, кто тебя бросил? Даже если речь о возлюбленной, которую забрала неумолимая смерть.
— Юле… это не нравилось… — с видимым усилием произнес Максим.
***
Он закрывает глаза, но открывает вновь — больно. Невыносимо бьет по глазам безупречно белый. Сверкающие приборы, вилка к вилке, аккуратные стопки тарелок, салфетница, корзинка с булочками, кофейник, молочник. У всего свое место, каждая мелочь идеально вписана в схему. Белая скатерть, белое платье, белые тонкие пальцы держат белую кружку с черным кофе, прямая спина, воротник-стойка, бледное лицо и две черные бездны, внимательно глядящие на него. Бледные губы в легкой полуулыбке и напутствие:
— Возвращайся!
Всегда только так, никаких “пока!”, “хорошего дня!”, “удачи!”, “люблю тебя!”
Возвращайся.
Словно, ничего больше и не нужно ей, только бы знать: он дома, он рядом. При ней. Под контролем.
На ее пальце бриллиант Дорнов — свидетельство его безоговорочного права на нее, но он не хозяин, а раб.
Возвращайся.
И он всегда приходил обратно.
А вот она уже не вернется.
***
— Сколько ей было?..
— Незадолго до смерти исполнилось сорок пять. Она не хотела шумного празднования, мы тихо отметили вдвоем… Как чувствовала, что не время для торжеств…
— Как это случилось? Почему она умерла?
— Рак легких.
Его голос звучал глухо, но ровно.
— И поэтому ты бросил сигареты? Стало страшно, что тоже…?
— Да.
— Мне жаль. Тяжелая смерть… У бабушки был рак, и она долго болела, мучилась.
Его рука в ее руке как неживая. Он словно окаменел. Весь сейчас там, в прошлом, снова переживает свое горе.
— Почему у вас не было детей? Ты был против?
— Я очень хотел стать отцом! Но Юля не могла родить. Она даже развод предлагала… глупая…
Майя задумчиво смотрела на Максима. “Глупая”... Как же он любил свою Юлю, если до сих пор не может спокойно говорить о ней! Каждое слово через силу выдавливает.
— Медицина дает шанс многим, вам и это не помогло?
— Как я понял, ни зачать, ни выносить Юля не смогла бы ни при каких условиях. А от суррогатной матери отказался я. Не хотел, чтобы к моему ребенку имела отношение какая-то другая женщина.
— Понятно, — Майя поджала губы. — Значит, вопрос об усыновлении чужого малыша можно не задавать. Дорну нужен только Дорн!
Максим поглядел на нее чуть смущенно:
— Ты не злись… Не все готовы к подобному.
— Да я не злюсь!
— Ну, негодуешь.
— Не негодую! Просто…
Майя раскраснелась от волнения, и Максим с легкой завистью наблюдал за ней. Как много жизни и огня в ней. Как она еще сильна…
— Знаешь, сколько детей в нашем интернате мечтают о родителях? От многих из них родная мать отказалась насовсем, и они одни-одинешеньки, никому не нужные!
— Майя, Майя… — он успокаивающе взял ее за руку. — Всех не осчастливишь… Для того и нужна благотворительность — дать каждому хоть немного.
— Благотворительность для тебя — это деньги, Максим. А нам там хотелось тепла и нежности.
— Тепла и нежности! — он горько рассмеялся. — Знаешь, это последнее, что получил бы ребенок от Юли.
Майя удивленно приподняла брови и спросила:
— Она не любила детей? Зачем же тогда хотела стать матерью?
— Ты не услышала меня, — вздохнул Максим. — Это я хотел стать отцом. А она… Она хотела родить. Мне.
— Почему женщина может хотеть сделать что-то, чего на самом деле не хочет? — услышала Майя свой голос, уже понимая, что ей ответят.
— Потому что того желает ее муж. Юля считала себя моей собственностью.
— Считала сама или тебе пришлось объяснить ей это?
Майя чуть заметно отодвинулась. Она еще слишком хорошо помнила, как мужчина заставляет женщину понять и принять его власть над ней. Снова зашевелились в душе смутные подозрения. Вспомнилось, как сильные пальцы сдавливают ей шею. Почему Юля умерла так внезапно? Смертельно больные люди угасают долго.
— Я ничего ей не объяснял, — голос Максима звучал ровно и немного устало. — Но таковы все наши женщины. Даже самые сильные из них. Я не знаю, что сводит нас. Судьба? Бог? Мы не говорим им: “Ты принадлежишь мне”. Они сами вручают нам тело и душу.
И Майя вдруг поняла, что он прав. Разве она сама не готова идти за Максимом на край света? Разве она не пошла за ним на следующий же день после того, как влепила пощечину и решила, что больше не хочет знать?
— Что в вас такого? — спросила она, заглядывая ему в лицо. — Как ты делаешь это? Почему женщина подчиняется тебе?
Что ей ответить? Ведь все так просто — потому что подчиняется он.
Чем ниже склонялась его голова, тем на большее Юля была готова ради него. Пока, наконец, не пошла на крайние меры, заплатив за это жизнью.
— Я никогда не потребую от тебя подчинения, Майя, — ответил Максим. — Я предлагаю тебе не просто равенство. Я предлагаю именно сделку, чтобы избавить тебя от опасности, которой ты уже однажды подверглась.
И видя недоумение в ее глазах, он сказал тихо, но твердо, словно споря с кем-то:
— Я хочу хоть раз в жизни любить, а не властвовать.
***
В городок они возвращались долго. Максим неторопливо вел машину, отвечая на вопросы Майи, а иногда они останавливались, чтобы полюбоваться видами. Майя восхищалась красками, которыми осень уже начала расцвечивать еще недавно буйно цветущее лето. Раскинув руки, девушка зависала над каким-нибудь обрывом, балансируя на самом краю, чем заставляла сердце Максима пропускать удары. Сам же он и близко к расщелинам не подходил, сразу смущенно признавшись:
— С детства боюсь высоты. Представляешь? У меня строительная компания, приходится то и дело выезжать на объекты, подниматься на недостроенные небоскребы — и каждый раз я трясусь от страха, стоя над бездной…
Майя не сказала этого, но ей было немного приятно, что Максим чего-то боится. Нет, дело было не в чувстве превосходства, а в возможности ласково обнять его, как испуганного ребенка, и хоть ненадолго стать оплотом силы и оберегом. Интуитивно он чувствовал ее посыл и прижимался к ней, и в этом крепком объятии они замирали на несколько минут, привыкая друг к другу, делаясь чем-то большим, чем любовники, устанавливая еще более тесную и интимную связь.
***
— Ты знаешь, что в городке уже судачат о нас? — спросила Майя во время одного из привалов.
Максим равнодушно пожал плечами, подобрал с земли небольшой камешек и, размахнувшись, швырнул его на другой край глубокого оврага, у которого они сидели.
— Рано или поздно этим должно было кончиться. Пусть говорят, что хотят. Все подобные места одинаковы — людям в них скучно, они ищут развлечений. Сейчас благодаря интернету объектом сплетен может стать кто угодно, даже тот, кого ты никогда не видела и лично не знаешь, но и обсудить соседа остается милым делом. Он же вот, рядом!
— А ты не очень-то любишь людей, Максим…
— Сказать по правде, совсем не люблю. Особенно болтунов и бездельников. И недалеких.
— Люди не виноваты, что родились там, где у них нет возможности набраться знаний и получить хорошую работу.
— Майя, не нужно быть умными и работать топ-менеджером. Достаточно просто включать мозг и заниматься хоть чем-то полезным. Не стану спорить с тем, что где угодно можно встретить балбесов и разгильдяев, но в глубинке расслоение гораздо заметнее. Это и понятно: здесь твое благосостояние напрямую зависит от трудолюбия и упорства.
— Тебе не нравится здесь…
— Отнюдь! — Максим даже удивился ее словам. — Я очень люблю эти места. Места, — подчеркнул он. — Не людей.
— Почему ты вообще переехал сюда из большого города? Удобнее жить там, где работаешь.
— Город — это суета, шум… А я дикарь по натуре. Все детство провел в малолюдном суровом краю. Оказавшись в большом городе, сначала, конечно, обалдел. Был ослеплен. Университет, потом отцовский бизнес... Ходил на тусовки, участвовал, так сказать, в культурной жизни общества, в свет выходил. Но тяготился этим ужасно. Потом отец отошел от дел, оставил меня рулить. Я встретил Юлю и Федора, и мы начали работать вместе. Да, удобно было жить в городе и ездить в офис каждый день. К тому же Федор обожал сутолоку и вечный движ… А вот Юля была другой. Однажды я понял, что она смертельно устала. Дом, работа, дела, суды… Она стала такая нервная, издерганная, похудела страшно. И тут родители решили, что им хочется напоследок мир поглядеть, и уехали в кругосветку. Зачем дому пустовать? Я предложил Юле перебраться сюда. Федор согласился, что в офисе мы не так уж часто и нужны, так что мы собрали вещи и уехали. Мне здесь понравилось, а Юля… Ты знаешь, она словно возродилась. Успокоилась, приступы почти прекратились…
— Приступы?
Максим молчал. Майя поняла, что он произнес то, чего не хотел говорить, и сейчас размышляет, как выпутаться и уйти от объяснений. Ей стало неловко. Да, она хотела узнать о покойной жене Максима как можно больше, но не обязательно требовать от него информацию в таких дозах.
— Не говори, если не хочешь, — мягко добавила она, но он ответил:
— Юля была несколько… эмоционально нестабильной.
— А, понимаю, — кивнула Майя. — Тревожность, панические атаки. Она много работала?
Максим неопределенно повел головой:
— Достаточно много. У нее была доля в компании, так что бдела за нами, как цербер.
— Значит, теперь твоя доля больше? — вдруг спросила Майя, положив голову ему на плечо, и он невольно вздрогнул.
Не от самих ее слов. Скорее всего, Майя, далекая от хищного мира дельцов, даже не думала намекать на возможные распри из-за наследства умершей. Просто сложила яблоки и груши, как ребенок. Максима пробрал озноб от внезапной мысли, не приходившей ему в голову раньше: ведь он действительно сейчас обладает большей властью в компании, чем Лисовский. Что, если враждебность Федора ему не мерещится? Что, если партнер действительно имеет на него какой-то зуб, но не предпринимает никаких шагов исключительно из-за этой чертовой Юлиной доли? Из опасений, что, начав войну, проиграет, потому что Дорн сильнее юридически? Да что же это… Почему?
— Максим, все в порядке? — Майя почувствовала перемену в его настроении и заволновалась.
— Да, просто задумался… Хорошо здесь, спокойно...
Они сидели, глядя на расстилавшееся внизу под обрывом редколесье, и сквозь деревья виднелось море. Еще теплое, но уже начинающее по-осеннему свежеть.
— Я думаю, что люди не помнят свои младенческие годы, потому что не смогут тогда жить, — произнес вдруг Максим.
— Почему?
— Большинству из них было слишком сладко. Тепло, безопасно, мамкина титька во рту… В жизни все не так. Уже с детского сада начинаются проблемы: ранние подъемы, невкусная еда, недовольные воспитатели, которым платят слишком мало, а спрашивают слишком много… А потом школа… Университет… И наконец та самая взрослая жизнь, к которой они так рвутся прикоснуться в подростковом возрасте, со всеми ее обязательствами, рутиной, вечной нехваткой ресурсов и необходимостью что-то решать…
— Но у нас-то с тобой младенчество не было таким уж безоблачным, — напомнила Майя и ощутила, как стало тепло. “У нас с тобой!” Между ними пролегает такая пропасть, двадцать лет, целая жизнь. Они рождены и выросли в разные эпохи, но у них есть кое-что общее. Свобода.
— Да, мы свободны от этих иллюзий, — Максим снова угадал, о чем она думает, но на этот раз Майя уже не подпрыгнула от изумления, а лишь тихо порадовалась созвучию их мыслей.
— Нам не о чем тосковать, не о чем сожалеть. Если мы внезапно вспомним во всех подробностях то время, это, скорее, придаст нам сил рваться вперед и вверх, чтобы только никогда не возвращаться назад.
— Но что, если воспоминания окажутся так тяжелы, что придавят нас?
Он замер, услышав это. Юля. Не было в его жизни человека, жаждущего свободы так же сильно, как она. “Но что, если воспоминания слишком тяжелы?” Неужели это про нее?
Рядом резко прокричала птица, и Майя с Максимом одновременно испуганно обернулись.
— Чайка! — воскликнула она. — Далеко же она забралась!
Максим не отрываясь смотрела в светло-желтые глаза огромной птицы с тяжелым клювом. Что-то горделивое и презрительно мерещилось ему в ее манере держаться. Белоперая голова, шейка, брюшко. И странное пятно на груди, чужеродное, лишнее на этом снежно-белом. Безупречно белом.
Раскрыв клюв, чайка снова издала омерзительный скрежещущий звук, в котором вдруг почудился смех. Над ним смеется? Свобода… Как это слово вообще пришло ему в голову? Свобода! Жалкий глупец!
Снявшись с места, птица тяжело полетела восвояси, и Максим спросил:
— Ты видела коричневое пятно у нее на грудке? Я думал, чайки всегда белые с черным.
Майя удивленно пожала плечами:
— Не заметила. Вроде, она вся была белая.
Нет, пятно было. Только теперь Максим уже не стал бы утверждать, что именно коричневое. В его памяти оно стремительно меняло цвет на красный и все больше напоминало кровь.
— Максим… — Майя тронула его за плечо. — Поедем?
Он очнулся, окинул ее непонимающим взглядом, словно его пробудили ото сна.
— Да, да, конечно… Пора…
Доехали в полной тишине, каждый думал о своем. Высаживая Майю недалеко от интерната, Максим сказал:
— Завтра мы не увидимся, я буду очень занят. Но надеюсь, что к нашей следующей встрече ты обдумаешь мое предложение еще раз и…
Он не закончил фразу, но посмотрел на Майю с надеждой. Она ответила:
— Я обещаю, что подумаю и все взвешу.
Он молча кивнул, быстро сел в машину и ударил по газам. Она смотрела ему вслед. Максим впервые не поцеловал ее на прощание.
Продолжение👇
Все главы здесь 👇