Я сидел за ноутбуком в гостиной, заканчивая срочный проект, и улыбался, слушая её тихое мурлыканье себе под нос. Мы были вместе пять лет, и эти годы казались мне сплошной идиллией. Мы понимали друг друга с полуслова, поддерживали во всём и строили планы на будущее. Наши планы. По крайней мере, я так думал.
Два месяца назад в нашу жизнь пришла неожиданная удача. Александра получила внушительное наследство от своей двоюродной бабушки, о существовании которой я и не подозревал. Сумма была огромной — достаточной, чтобы закрыть все наши бытовые вопросы на годы вперед и осуществить давнюю мечту о собственном доме у озера. Саша сияла от счастья. Она часами рассматривала каталоги с загородной недвижимостью, обсуждала со мной цвета стен и планировку сада. Я радовался за неё, за нас. Это был наш общий билет в светлое будущее, думал я. Как же я ошибался.
В тот вечер, когда в воздухе витал аромат выпечки и безмятежности, раздался звонок, который расколол наш уютный мир на «до» и «после». Звонил мой отец. Голос у него был сдавленный, чужой. Он сказал, что маме стало плохо, её увезла скорая. Предварительный диагноз прозвучал как приговор. Редкое и агрессивное заболевание сердца, требующее немедленной и очень дорогой операции за границей. Сумма, которую назвал отец, была астрономической. У меня потемнело в глазах, пол ушел из-под ног. Мир сузился до гудков в телефонной трубке и бешеного стука собственного сердца.
Александра подбежала ко мне, её лицо было полно искреннего, как мне показалось, беспокойства. Она обняла меня, гладила по спине, говорила успокаивающие слова.
— Что случилось, милый? Что с твоей мамой?
Я с трудом выдавил из себя правду. Рассказал про диагноз, про операцию, про сумму. Она слушала, кивала, её глаза наполнились слезами. И в тот момент я не сомневался ни на секунду. У нас ведь были деньги. Её деньги, да, но разве это имело значение, когда на кону стояла жизнь моей матери?
— Саша, — прошептал я, вглядываясь в её лицо, ища в нём подтверждение своим мыслям. — Мы ведь сможем помочь? У нас же есть…
Она отвела взгляд. Всего на долю секунды, но это был первый тревожный звоночек, который я тогда проигнорировал, списав на её собственный шок.
— Конечно, родной, — её голос прозвучал чуть тише, чем обычно. — Конечно, мы что-нибудь придумаем. Нужно всё обдумать. Это очень серьезно.
Она встала и пошла на кухню, чтобы налить мне воды. Её движения стали какими-то скованными, резкими. Аромат корицы и кофе вдруг показался мне удушливым. Я смотрел на её спину, на идеально ровный шов её свитера, и впервые в нашем доме почувствовал холод. Не от открытого окна. А откуда-то изнутри. «Что-нибудь придумаем». Не «конечно, мы поможем», а «придумаем». Почему она так сказала? Эта мысль пронзила меня, но я тут же её отогнал. Она просто растерялась. Конечно, она поможет. Она же любит меня. Любит мою маму.
Вечером мы легли спать, но сон не шёл. Я лежал, уставившись в потолок, и прокручивал в голове слова врача. Александра лежала рядом, отвернувшись к стене. Обычно, если я не мог уснуть, она обнимала меня, шептала что-то ласковое. Но в ту ночь она лежала неподвижно, и я чувствовал напряжение, которое исходило от её тела. Это было не сочувствие. Это было что-то другое. Что-то чужое и ледяное.
Утром следующего дня я попытался вернуться к разговору. Я был собран, насколько это возможно. Разложил перед ней все бумаги из клиники, которые мне прислал отец, показал счёт.
— Вот, смотри. Время у нас есть, но его не так много. Месяц, может, полтора. Нам нужно действовать быстро.
Александра долго рассматривала документы, хмурила брови, цокала языком. Она не смотрела на меня. Её взгляд был прикован к цифрам.
— Сумма, конечно, колоссальная, — наконец произнесла она, аккуратно складывая листы. — Ты понимаешь, что это почти половина всего наследства?
Половина наследства или жизнь моей мамы. Разве тут есть что сравнивать? — пронеслось у меня в голове, но вслух я сказал другое:
— Я понимаю, Саша. Но ведь это не просто траты. Это жизнь самого близкого мне человека. Я всё верну, честное слово. Буду работать на трёх работах, мы продадим мою машину…
— Не говори глупостей, — она мягко перебила меня, положив свою ладонь поверх моей. Её рука была холодной. — Никто не говорит, что ты должен что-то возвращать. Просто… мне нужно поговорить с юристом. Деньги ведь не просто лежат на счёте. Они вложены, там сложные процедуры, чтобы их вывести без потерь. Я не могу просто так взять и снять такую сумму. Это займёт время.
Её объяснения звучали логично. Разумно. Я кивнул, цепляясь за эту логику, как утопающий за соломинку. Конечно, юрист. Конечно, процедуры. Всё не так просто. Я просто в панике и ничего не соображаю. Я заставил себя поверить ей. Заставил себя ждать.
Дни потянулись в мучительном ожидании. Я звонил отцу по десять раз на дню, узнавал о состоянии мамы. Ей становилось то лучше, то хуже, но врачи были непреклонны: без операции прогноз был неутешительным. Каждый звонок отдавался во мне тупой болью и страхом. А Александра… она жила своей жизнью. Она встречалась с подругами, ходила по магазинам. Я видел новые пакеты из дорогих бутиков, которые появлялись в нашей прихожей. Видел новый ноутбук последней модели, который она купила себе, "чтобы удобнее было работать с документами по наследству".
— А что сказал юрист? — спрашивал я каждый вечер, заглядывая ей в глаза.
— Мы работаем над этим, — отвечала она, не отрываясь от экрана нового ноутбука. — Там всё очень запутано. Бюрократия, понимаешь. Нужно собрать кучу справок. Я держу всё на контроле, не переживай.
Но я переживал. Я видел, что ничего не происходит. Её "контроль" заключался в том, что она созванивалась со своей подругой Катей и они часами обсуждали какие-то свои дела, хихикая в трубку. Однажды я вошел в комнату, и Саша резко оборвала разговор, бросив в телефон: "Я перезвоню". На её лице на мгновение промелькнуло раздражение.
— Что-то случилось? — спросил я.
— Нет, ничего, — она натянуто улыбнулась. — Просто женские болтовни. Не бери в голову.
Но я взял. Я начал замечать мелочи. Она стала прятать от меня телефон, ставила его на беззвучный режим. Раньше он мог валяться где угодно, теперь же был всегда при ней. Она перестала обсуждать со мной покупку дома. Все каталоги исчезли с журнального столика. Когда я спросил об этом, она отмахнулась:
— Милый, сейчас не до этого. Давай сначала решим проблему с твоей мамой, а потом вернемся к дому.
Так давай решать! — хотелось закричать мне. Но я молчал. Я боялся её спугнуть, боялся надавить и всё испортить. Я всё ещё верил, что она просто медлительная, что она не понимает всей срочности.
Прошла неделя. Потом вторая. Состояние мамы ухудшалось. Отец уже не пытался казаться бодрым, в его голосе звучало отчаяние. А я чувствовал себя беспомощным. Я продал свою машину. Это были капли в море, но я должен был что-то делать. Когда я рассказал об этом Саше, она посмотрела на меня с каким-то странным выражением, в котором смешались жалость и… презрение?
— Зачем ты так поторопился? — сказала она. — Я же сказала, что мы решаем вопрос. Теперь будешь на метро на работу ездить.
Её слова резанули меня. Не сочувствие, не поддержка, а упрёк. Будто я сделал что-то глупое. В тот вечер я впервые не смог сдержаться.
— Саша, сколько ещё ждать? Времени нет! Маме хуже! Какие ещё справки, какие юристы? Мы можем потерять её!
Она посмотрела на меня долгим, холодным взглядом.
— Ты на меня давишь, — тихо сказала она. — Я и так делаю всё, что могу. Этот стресс меня убивает. Мне нужно отдохнуть. Завтра я поеду с Катей в спа на весь день.
И она уехала. Оставив меня одного с моим страхом, с фотографией улыбающейся мамы и с растущей в душе чёрной дырой. В тот день я понял, что она не просто тянет время. Она лжёт. Ей всё равно. Ей просто всё равно. Эта мысль была настолько чудовищной, что мой мозг отказывался её принимать. Но факты были упрямы. Новые платья в шкафу, дорогие обеды с подругой, планы на спа… и ни одного реального шага, чтобы помочь моей маме.
Вечером, когда она вернулась, свежая, отдохнувшая, пахнущая дорогими маслами, я сидел на кухне в темноте. Она включила свет, вздрогнула, увидев меня.
— Ты почему не спишь? Испугал меня.
— Я ждал тебя, — мой голос был хриплым. — Нам нужно поговорить. Серьёзно.
Я не стал ходить вокруг да около. Я просто спросил прямо:
— Ты собираешься давать деньги на операцию или нет?
Она вздохнула так, будто я был неразумным ребёнком, который в сотый раз задаёт один и тот же глупый вопрос.
— Максим, мы же это уже обсуждали. Процесс запущен. Нужно просто набраться терпения.
— Нет, не нужно! — я ударил кулаком по столу, и чашка на нём подпрыгнула. — Терпения больше нет! И времени нет! Я сегодня говорил с врачом. У нас неделя. Неделя, Саша! Ты слышишь?
Я смотрел на неё, и вся любовь, вся нежность, которые я испытывал к этой женщине пять лет, испарялись, уступая место ледяной ярости. А она… она смотрела на меня в ответ. Спокойно. Почти безразлично. И в этот момент я увидел её настоящую. Не ту милую, уютную девочку, пекущую булочки, а холодную, расчётливую незнакомку. Маска спала.
Она сделала шаг ко мне. Её лицо было непроницаемым.
— Да, это мои деньги, — её голос звенел, как натянутая струна. В нём не было ни капли тепла, только металл. — И нет, я не планирую их раздавать. Ваши финансовые проблемы меня не касаются.
Эти слова упали в тишину комнаты, как камни. Ваши проблемы. Не «наши», а «ваши». Она отделила себя от меня, от моей семьи, от моей боли одним коротким словом. Я смотрел на неё и не мог поверить. Это был не просто отказ. Это было предательство. Тотальное, абсолютное, уничтожающее всё, что было между нами.
— Что? — только и смог выдавить я.
— А что «что»? — она усмехнулась, и эта усмешка была страшнее крика. — Ты правда думал, что я отдам целое состояние на твою маму? Это мои деньги, Максим. Мой шанс начать новую жизнь. И я не собираюсь упускать его из-за твоих сентиментальных глупостей.
Новую жизнь? А как же наша общая жизнь? Наш дом у озера?
— Но… мы же семья, — прошептал я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— Семья? — она рассмеялась. Настоящим, громким смехом. — Милый, я собиралась сказать тебе об этом позже, но раз уж такой разговор… Я ухожу от тебя. Я уже сняла квартиру. И эти деньги — мой стартовый капитал. Я не собираюсь больше жить в этой тесной двушке и ждать, пока ты заработаешь на что-то приличное. У меня теперь есть возможность жить так, как я хочу. И в этой жизни нет места ни тебе, ни твоей больной матери.
Она говорила это так просто, так обыденно, будто обсуждала прогноз погоды. А я стоял и понимал, что все пять лет я жил во лжи. Рядом со мной был не любимый человек, а хищник, который ждал своего часа. Наследство стало просто катализатором. Она бы ушла в любом случае.
Она развернулась и пошла в спальню. Я слышал, как она открыла шкаф, как защелкали замки на чемодане. Она не плакала. Не кричала. Она просто методично собирала свои вещи. А я остался стоять на кухне, в этом удушливом запахе корицы, который теперь навсегда будет ассоциироваться у меня с предательством. Я не двигался. Я был парализован.
Она вышла через двадцать минут с двумя чемоданами. Прошла мимо меня, даже не взглянув. У самой двери она остановилась.
— Ключи я оставлю в почтовом ящике, — бросила она через плечо. — И не звони мне. Юрист свяжется с тобой по поводу развода.
Дверь захлопнулась. В квартире стало оглушительно тихо.
Я не помню, сколько я так простоял. Час, два. Потом я медленно опустился на пол. Мир рухнул. Меня не просто бросили. Меня растоптали, вытерли ноги и пошли дальше, к своей новой, счастливой жизни, оставив меня разбираться с руинами.
На следующий день, машинально бродя по опустевшей квартире, я наткнулся на блокнот, выпавший из-под дивана. Видимо, она обронила его в спешке. Я открыл его. На страницах были списки. Расчёты. "Машина — …", "Первый взнос за квартиру в центре — …", "Путешествие на Бали (с Игорем) — …".
С Игорем.
Это имя ударило меня под дых сильнее, чем все её слова накануне. Игорь. Её начальник. Высокий, самоуверенный, всегда смотревший на меня свысока. Так вот в чем дело. Она не просто уходила в новую жизнь. Она уходила к другому мужчине. И мои деньги, вернее, деньги, которые могли бы спасти мою мать, должны были пойти на оплату их совместного отдыха.
Эта последняя деталь отрезвила меня. Боль сменилась холодной, звенящей яростью. Я больше не был раздавленным и униженным мужем. Я стал сыном, которому нужно спасти мать. Любой ценой.
Я начал действовать как одержимый. Я позвонил всем друзьям, всем коллегам, дальним родственникам. Я рассказывал свою историю, не стыдясь, не скрывая деталей предательства. И люди откликнулись. Кто-то дал сто долларов, кто-то тысячу. Мой лучший друг залез в свои сбережения, отложенные на свадьбу. Мой начальник организовал сбор средств на работе. Это было унизительно и одновременно невероятно трогательно. Я видел, что мир не состоит из одних только Александ'р. В нём было много настоящих, хороших людей. За десять дней, работая круглосуточно, обзванивая благотворительные фонды и просто неравнодушных людей, мы собрали нужную сумму. До последнего цента.
В день, когда я переводил деньги клинике, я чувствовал не радость, а огромное, всепоглощающее опустошение и усталость. Я сидел на полу в пустой квартире, где всё ещё едва уловимо пахло её духами. Я потерял жену, иллюзию счастливой семьи, веру в любовь. Но я подарил маме шанс на жизнь.
Операция прошла успешно. Через месяц я приехал забирать маму из реабилитационного центра. Она была слабой, бледной, но она была жива. Она улыбалась мне, и в её улыбке было столько любви и тепла, что я понял — я всё сделал правильно. Я посмотрел на неё, потом на свои руки — руки человека, который за месяц постарел на десять лет. Я потерял всё, что считал своим миром, но обрёл нечто гораздо более важное — знание истинной цены вещей. Истинной цены любви. Истинной цены предательства. И я знал, что этот новый мир, построенный на горькой правде, был гораздо прочнее старого, сотканного из красивой лжи.