Всё больше людей в современном мире предпочитают взаимодействовать не с живыми людьми, а со своими внутренними объектами — интроектами. Но беда в том, что эти интроекты часто оказываются «мертвыми»: холодными, безмолвными, инертными образами, которые не отвечают взаимностью. Это внутренние призраки — например, искажённый образ матери, отца или другого значимого человека.
Проблема в том, что, обращаясь к этим «мертвым объектам», человек постепенно теряет способность различать, где заканчивается внутреннее и начинается внешнее, где настоящий другой человек, а где лишь его отражение в собственной психике.
Такое явление, увы, становится всё более распространённым не только среди людей с нарушениями личности, но и среди вполне «здоровых» и социально успешных. Причина — травма. Пережитая боль заставляет психику замыкаться, и вместо того чтобы рисковать в реальных отношениях, человек выбирает привычное — общение со своим «мертвым внутренним объектом».
Небольшое пояснение: почему именно «мертвая мать» так часто становится центральным интроектом и что это делает с человеком в отношениях?
Термин «мертвая мать» ввёл психоаналитик Андре Грин. Он описывал ситуацию, когда мать физически присутствует, но эмоционально недоступна: ушла в депрессию, отстранилась, перестала быть откликающимся объектом. Для ребёнка это катастрофа: вроде бы мама рядом, но её «нет».
В психике ребёнка формируется интроект — внутренняя «мертвая мать»: холодная, неподвижная, неотвечающая. Такой образ прочно встраивается во внутренний мир. Он становится фоном всех последующих отношений.
Как это влияет на взрослые отношения?
1. Трудность различать живое и мёртвое. Человек бессознательно ищет в партнёре ту самую «мертвую мать» и воспроизводит отношения с ней. Настоящий партнёр обесценивается и воспринимается как функция, а не как отдельная личность.
2. Стремление оживить мёртвое. Возникает вечная попытка вдохнуть жизнь в то, что мертво: «если я буду лучше, если я буду любить сильнее, она оживёт». Это запускает сценарии созависимости и мучительных отношений.
3. Превращение других в «мертвых». Человек может бессознательно убивать в партнёре живое — спонтанность, радость, свободу. Он делает другого пассивным объектом, чтобы с ним «было безопасно».
Любовь возможна только к мёртвому. Здесь и кроется суть: когда в детстве любить живую мать было невозможно (слишком больно или небезопасно), психика «научилась» любить лишь мёртвый, недосягаемый образ. Взрослый переносит это правило дальше: по-настоящему любить он может только тех, кто недоступен, кто не отвечает, кто отстраняется.
В итоге образ «мертвой матери» становится своего рода фильтром, через который человек смотрит на все отношения. Это объясняет, почему одни люди снова и снова оказываются в связях с холодными, отстранёнными, эмоционально мёртвыми партнёрами.
Итак, у людей есть мёртвый, инертный, не взаимодействующий, немой интроект и поэтому им очень сложно отличить внешнее от внутреннего. И это обычное явление, которое становится пугающе распространённым.
Это происходит и со здоровыми людьми, и причина тому — травмы. Многие, очень многие, в остальном абсолютно функциональные и здоровые люди переживают травму.
Влияние травмы и ПТСР на саморазрушительное поведение
Окружающая среда страдает от климатических изменений, войн и пандемий. Отдельные люди травмируют десятки, если не сотни миллионов других: беженцы, вынужденные покинуть свои дома из-за жестокого обращения в отношении них, жертвы домашнего насилия...
Термин «нарциссическое насилие» появился лишь в 1995 году, и тогда он был относительно новым. С тех пор огромное количество людей получили психологическую травму — либо из-за других людей, либо из-за цивилизации, в которой они живут, либо из-за истории, либо из-за «гендерных войн».
Мы живём в посттравматическом мире. Появляются новые направления в изучении травмы, и мы начинаем переосмысливать расстройства личности как посттравматические состояния.
Мы всё лучше понимаем, что ПТСР приводит к импульсивным поведенческим реакциям и избеганию опыта, к навязчивым воспоминаниям (флешбекам) и эмоциональной дисрегуляции.
Эмоциональное оцепенение сменяется неуместной демонстрацией чувств, а эмоциональная отстранённость становится одним из самых опасных последствий травмы. Пагубным и разрушительным итогом оказывается диссоциация.
Мы начинаем жить в мире, где забвение становится главным способом спасения. Основной путь справиться с реальностью — забыть её и всё, что с ней связано. Структурная диссоциация напрямую связана с травмой.
Важно понимать: диссоциация — это не защита, а симптом, интегративный дефицит.
Интеграция и адаптивное поведение зависят от способности объединять опыт, компоненты личности и функции в целостные структуры — как в эпизодической перспективе, так и во времени. Схемы и адаптивное поведение строятся не только на синтезе, но и на воплощении, на способности реализовывать опыт в действиях и анализе.
Процесс интеграции опыта — это то, как мы соединяем прошлое, настоящее и будущее в одно целое. Это зависит от степени осознанности и рефлексии.
1. Ассимиляция через персонификацию — это когда мы наделяем события и людей из прошлого «лицом» и образом, словно оживляем их внутри себя. Так мы переносим прошлое в настоящее: оно остаётся с нами, но уже в переработанном виде.
2. Будущее влияет на настоящее — наши ожидания и представления о том, что будет, определяют, как мы думаем, чувствуем и действуем сейчас. Например, если я уверен, что впереди меня ждёт провал, я в настоящем уже тревожен и сдержан.
3. В итоге получается, что интеграция — это умение соединять опыт прошлого, переживания настоящего и ожидания будущего в единую картину «я и моя жизнь».
Но это очень непросто. Часто мы делаем ошибки: искажаем прошлое, вытесняем травмы, путаем настоящее с проекциями, а будущее окрашиваем в мрачные тона. Тогда интеграция ломается, и человек застревает либо в прошлом, либо в фантазиях о будущем.
Обычно это приводит к диссоциации. Она принимает множество форм: амнезия, деперсонализация, нарушения восприятия себя, нарушение эпизодической и семантической памяти.
Травма снижает уровень функционирования как в доболезненный, так и в субклинический периоды. У личностей с пограничностью, низкой целостностью и слабой способностью к адаптации, это приводит к диссоциации, т е. к формированию диссоциативных частей. Диссоциация разделяет нашу личность на фрагменты.
Она создаёт новые состояния «я». И самое страшное в этом то, что раньше подобные описания касались только психически нездоровых людей. Сегодня же мы всё чаще слышим их от вполне здоровых и работоспособных, которые обращаются за помощью в клиники, потому что оказались в отчаянии, подавлены и больше не могут нормально функционировать. Эти люди разваливаются на части под давлением стресса, тревоги и множества стрессовых факторов.
Даже те, кто обычно легко адаптируется, начинают ломаться. Диссоциация рождает частичные раздробленные состояния психики, и эти части отличаются по уровню вовлечённости и по методам защитных реакций, связанных с травмой.
Это напрямую влияет на регуляцию, психологические защиты, способность к инсайту, на реакцию на раздражители, движения тела, поведение, когнитивные схемы, внимание, стили привязанности, чувство собственного достоинства. Диссоциация отражается и в саморазрушении, и в беспорядочных сексуальных связях, и в склонности к суицидальному поведению. Она подтачивает гибкость и адаптивность в повседневной жизни, нарушает целостность субъективных переживаний и автономию.
По сути, диссоциация проникает во всё. Она ведёт нас к саморазрушению и самоуничтожению.
Её симптомы многообразны: амнезия, онемение, нарушения мышления, утрата навыков и способностей, потеря потребностей, фантазий и желаний, выпадение двигательных функций или чувствительности. Всё это подрывает нашу базовую способность к выживанию в постоянно меняющемся мире.
Далее рассмотрим как на саморазрушительное поведение влияет мотивация
Фрейд и Кляйн полагали, что в изменчивой среде у человека может развиться здоровый нарциссизм — как проявление жизненной силы, направленной на себя. Они называли это - либидо, противоположным стремлению к смерти. Либидо отталкивает и смягчает импульс Танатоса.
Однако патологический нарциссизм устроен иначе: он не сдерживает влечение к смерти, а напротив, подпитывает и усиливает его. Именно поэтому рост нарциссизма — особенно среди молодёжи — должен вызывать тревогу.
Саморазрушительное и суицидальное поведение можно разделить на группы по мотивации.
Одна группа связана с импульсивностью, безрассудством, вспышками гнева. Такие люди действуют прежде, чем думают. Им не хватает самоконтроля или он вовсе отсутствует. Подобные проявления встречаются при некоторых психических расстройствах — истерическом, аффективном, многих личностных.
Нереализованные желания и подавленные стремления вызывают сильное внутреннее напряжение и тревогу. Когда человек отказывает себе, подавляет себя, не позволяет быть собой, тревога растёт. Тревога развивается из-за того, что вы подсознательно чувствуете, что становитесь сами себе злейшим врагом. Единственный способ снизить её — немедленно удовлетворить эти потребности.
- Так появляется импульсивное поведение: измены, траты, покупки, внезапные решения, переедание. У здоровых людей после таких поступков обычно возникает чувство вины и стыда. Но даже на границе нормы есть тенденция к «очищению» — компенсировать вину: раскаяться, приложить усилия, вернуть баланс. Это приносит облегчение, ощущение нового начала. Например чрезмерная забота о супруге, которого обманули, усердная работа чтобы компенсировать расточительность или принудительная рвота при переедании...
- Но есть и другая форма — квазирелигиозная. Импульсивный акт рождает катарсис, почти мистический опыт. Человек переживает эйфорию, «перерождение». Такие циклы вызывают зависимость. Они разрушительны и обречены на провал, но при этом — очень притягательны.
Импульсивность регулирует самооценку и колебания уверенности, восстанавливает утраченное ЧСВ.
После измены человек чувствует себя неотразимым, после шопинга — богатым и всемогущим, после кражи — везучим и непобедимым. Запретность и риск только усиливают ощущение уникальности и «магической избранности».
Это крайне аддиктивно. Рецидивы неизбежны: никакие договоры и клятвы, ни другим, ни себе, не удержат импульсивного человека от повторения.
Вернемся к любимым нарциссам. Контроль импульсов у нарцисса нарушен из-за негативных эмоций — особенно ярости и зависти. У него внешний локус контроля: он с детства привык быть объектом чужой власти, строгих родителей, зависимым от внешних источников одобрения.
Нарцисс регулирует себя извне: свои границы, своё «я» он выносит наружу. Поэтому он раб обратной связи, раб внешних обстоятельств. Он чувствует свою «богоподобность», но на деле оказывается зависимым и беспомощным без постоянного отражения в других людях, внешних обстоятельствах и мнениях окружающих.
К саморазрушительным моделям добавляется и самонаказание — очистительное поведение. Оно направлено на то, чтобы искупить вину. Это характерно не только для нарциссов, но и для здоровых людей, и, к сожалению, становится всё более распространённым.
Самонаказание и чувство вины как театр всемогущества
Когда мы снова используем нарцисса в качестве примера, важно заметить: его самонаказание и избавление от чувства вины — это не путь к раскаянию. Это способ сохранить иллюзию контроля и всемогущества. Нарцисс как бы говорит: «Да, Я виноват, но наказать меня могу только Я сам — и только моей рукой. Потому что главный здесь Я, и только Я всё контролирую».
Нарцисс часто считает себя виноватым, но не понимает, почему он это чувствует. Он считает себя жертвой несправедливости. Его вина размыта, это не та вина, которую испытывают здоровые люди. Скорее - это ожидание неизбежной катастрофы.
Через самобичевание он мгновенно снимает невыносимую тревогу, возвращает себе ощущение всемогущества, упорядочивает хаос жизни и даже — парадоксально — избегает наказания от общества. Ведь если он уже сам себя карает, значит, никто другой не имеет права этого сделать.
Такое поведение удивительно похоже на навязчивые ритуалы. Нарцисс редко понимает, почему он это делает. Более того, он искренне видит себя жертвой чудовищной несправедливости — будто его обвиняют без доказательств. В его картине мира это судебная ошибка.
У здоровых людей вина похожа скорее на беспокойство: тревожные предчувствия, сигнал о том, что нужно исправить поведение. У нарцисса же вина принимает формы катастрофических ожиданий — словно тень возмездия за зло, причинённое другим, за вызов власти, за дерзость быть собой.
Иногда это корни детской сексуальной вины (по Фрейду), иногда — социальная вина, интернализированные голоса значимых фигур. Родители, учителя, кумиры, сверстники когда-то хором твердили ему: «Ты плохой. Ты ничтожный. Ты заслуживаешь наказания. Ты безнадёжен». И теперь внутренние объекты — ожившие интроекты — продолжают обвинять его изнутри.
Самонаказание нарцисса — это акт согласия: «Вы были правы, я действительно безнадежен и Я докажу это, уничтожив себя».
Детство, где любовь — товар
Родители нарцисса невольно учили его, что любовь условна. Чтобы получить внимание и тепло, нужно что-то отдать: подчиниться, угодить, соответствовать. Ребёнок испытывал боль и ярость, но не имел права направить её на родителей. Они были источником жизни, безопасности, выживания. Критику и агрессию в сторону такой значимой фигуры как мать - нельзя было даже помыслить, ведь ребенок жизненно зависел от нее.
И тогда эта ярость находит один из двух выходов:
- Внешний выход агрессии— проецировать её на других людей, превращая их в «заместителей» плохого родителя. Так появляются психопаты или пассивно-агрессивные личности.
- Внутренний выход — направить агрессию на себя, становясь депрессивной или мазохистической личностью.
Если родитель эмоционально недоступен, резервуар детской любви тоже находит два выхода.
- Внутрь себя — формируя нарциссическую структуру личности.
- Наружу — порождая созависимость и пограничность.
Но во всех случаях результат одинаков: происходит остановка личностного развития и невозможность самореализации.
Становясь взрослыми, такие люди, одновременно, остаются "карающим родителем" и "вечным ребёнком", неспособным повзрослеть из страха быть отвергнутым. Внутри них идёт гражданская война: интроекты родителей против внутреннего ребёнка.
Суд Кафки внутри
Жизнь нарцисса превращается в бесконечное испытание. Вечный суд без вердикта. Обвинения туманны, правила меняются на ходу, состав «судей» непредсказуем. Это процесс в духе Кафки: бессмысленный, не имеющий конца, лишённый даже приговора.
В ответ нарцисс мазохистски подавляет свои желания и стремления, саботирует свои дела, отталкивает любимых, друзей, фанатов и покровителей, ищет унижения и наказания. Он культивирует перфекционизм, который заранее гарантирует провал. Он провоцирует авторитетных людей, таких как начальники, учителя, представители власти или закона, чтобы они наказали его, понизили в должности, уволили или лишили премии. Он ищет разочарований и жестокого обращения, наслаждается статусом жертвы и мученика.
Саморазрушение как стиль жизни
Теодор Миллон и Роджер Дэвис ещё в DSM-III описывали «мазохистическое (саморазрушительное) расстройство личности». Оно не попало в DSM-IV, но многие нарциссы демонстрируют его элементы: самонаказание, самоочищение, наслаждение страданием.
К этой группе примыкают и «депрессивные фанатики» — люди, которые чувствуют себя нелюбимыми всеми и всегда, прежде всего родителями. Их логика проста: «Если меня никто не любит, значит мне лучше умереть». Они не способны на близость и доверие с другими, и поэтому уничтожают сам объект, который вызывает у них такое глубокое разочарование. Самих себя.
Алкоголь, наркотики, рискованное поведение — это не случайные привычки, а выражение смертельной ненависти к себе. Прямое самоубийство встречается редко, но существует масса косвенных способов покончить с собой — психологически, социально, эмоционально.
Избегание и страх близости - еще одна модель саморазрушения
Люди с личностными расстройствами панически боятся зрелой близости. Интимность кажется им удушающей зависимостью, «смертью по частям». Поэтому они совершают саморазрушительные поступки, чтобы разрушить саму возможность устойчивых отношений, карьеры, проектов.
Люди с расстройствами личности воспринимают близость как слабость, зависимость и эмоциональное удушье, рабство и постепенное лишение свободы. Они боятся близости и воспринимают ее, как своего рода, смерть. И чтобы избежать этого, они совершают поступки, направленные на разрушение успешных отношений. Они подрывают и саботируют свои отношения, любовь, дружбу или карьеру.
А так как они панически боятся быть брошенными, также как и люди с пограничным расстройством личности, - они часто бросают своих партнеров первыми.
Нарцисс, например, после разрыва с партнёром или увольнения, чувствует не утрату, а эйфорию и восторг — он будто прорвал осаду, освободился, сбросил цепи.
Еще одна модель саморазрушительного поведения - инфантильная трусость и страх перемен
Мы все в какой-то мере боимся нового. Быть здоровым, успешным, стать мужем, матерью, чьим-то начальником - всё это влечет за собой резкий разрыв с прошлым. Поэтому некоторые саморазрушительные модели поведения направлены на то, чтобы сохранить прошлое, защитить от перемен.
Но у нарцисса эта боязнь превращается в привычку саботировать будущее, чтобы сохранить иллюзию прошлого. Он избегает шансов, которые внешне принимает, но на деле разрушает.
Есть и другая форма — садистско-мазохистская: он фрустрирует близких, причиняет им боль и одновременно страдает сам. Это двойная выгода: и наказать себя, и утвердиться в своей власти над другими.
В итоге нарцисс разрушает своё окружение и собственный потенциал. Это трусость, страх перед жизнью, которая неизбежно несёт потери и боль. Но именно через эти испытания мы растём.
Пассивная агрессия, негативизм, вечные жалобы, саботаж собственных дел и отношений — всё это маски саморазрушения, которые скрытые нарциссы и пассивно-агрессивные личности носят для сохранения иллюзии контроля.
Они убеждены, что их недооценивают, обделяют, дискриминируют.
Наружу — вечная роль жертвы, мученика. Внутри — ярость, зависть, аллопластическая защита: «Виноваты другие. Система коррумпирована. Мир враждебен».
Пассивная агрессия принимает сотни форм: забывчивость, прокрастинация, нарочитая неэффективность, саботаж, упрямство, циничное «ничто не имеет смысла». Но за этими формами — внутренний страх зависимости, привязанности, ответственности.
Эти люди боятся реальной близости и зрелой взаимности, потому что для них она равна слабости, утрате свободы, «развалу на части и смерти». Чтобы избежать боли отвержения, они заранее подрывают фундамент отношений и собственной жизни.
Создано по мотивам лекций Сэма Вакнина.
продолжение следует...
👉 Эти тексты — для осмысления.
Короткие аналитические заметки о токсичных и нарциссических отношениях —
в моём Telegram-канале: https://t.me/toxic_people_real
👉 Написать лично: личный вопрос или запрос на консультацию — напишите мне напрямую.