Ознакомится с первой частью рассказа вы можете по ссылке https://dzen.ru/a/aNhp0ucuQgDpgTtC
Понять что происходит, мы смогли только тогда, когда София, уже хрипя после долгих ночей, заслонила ладонью экран и пошла к серверной. Я догнала её в коридоре. Она стояла перед дверью, как перед алтарём, и шептала: «Оно — не одно. Оно — разведчик. Оно ищет слабые места. И наш язык для него — не слова, а двери». Я спросила: «Какие двери?» Она посмотрела на меня, как на последнюю веру, и сказала: «Архитектуры. Ритмы. Режимы работы наших вещей. Оно строит карту доступа из нашего же порядка». Тогда я поняла: мы — не случай. Мы — учебник.
Мы начали отключать предсказуемость. Менять режимы. Перемешивать графики и расписания. Трое из нас начали чувствовать внутри своих эмоций ……. «хаос»: таймеры приборов выбрасывали случайные импульсы, огни мигали без толку, вентиляторы запускались тогда, когда никто не ждал. Но «хаос» в человеческих руках — это маска на том же лице. Оно адаптировалось, ловило новые частоты, усваивало нашу «непредсказуемость», как дрессировщик — трюк собаки.
И тогда, когда казалось, что мы проигрываем, мы увидели в нём — нас. Не зеркальность, нет, а трещину. Существо не терпело центров. Оно не могло удерживать форму в месте, где агрегировалась энергия по кругу. В одной из лабораторий Елена поставила под ядро сервера банальный детский музыкальный шар — стеклянную сферу со снежинками. Мы его оставили после праздников, чтобы смягчить длинные ночи. Существо не подошло к серверу, пока шар лежал рядом. Мы подумали: суеверие. Потом — резонанс. Сфера создавала концентрическую карту — «центр-вокруг». Оно избегало центров.
Мы перетянули сферу к главному распределителю. Оно отступило. Эта отступившая тень породила идею. Мы — дети эфира — решили использовать против него геометрию, а не физику. Мы построили систему кругов. Мы нарисовали мелом на полу концентрические дуги. Мы повесили медные кольца, соединённые тонкими нитями, как детские катушки. Мы растянули тонкие струны из рыболовной лески, привязав к ним алюминиевые кольца, чтобы они звенели при малейшей дрожи. Обсерватория превратилась в храм, в котором неожиданно начали звучать колокола.
Когда мы включили всё, воздух стал гуще, как если в него подмешали воду. Существо пришло, как всегда — из косого угла, из места между дверью и порогом. Оно потянулось — и отпрянуло. У кругов, у центров оно затихало, как если бы внутри него возникала тень. Мы нашли его слабость: оно не переносило навязанных ему фокусов — центров тяготения, к которым оно не имело доступа. Оно привыкло жить на периферии, собирать мир из краёв. Кружок на полу — это был как свинец для призрака в старом доме.
Но радость наша была преждевременной. Слабость — не смерть. Оно уже пронзило наш дом своими нитями, как паук — угол. И оно стало задумчивым. Оно перестало убивать сразу. Оно стало говорить.
В ту ночь, когда оно заговорило, я сидела у окна и вырезала ножом из дерева детскую игрушку — волчок. Дерево пахло смолой и солнцем, которого я больше не помнила. Оно пришло тихо, сев рядом. Я чувствовала, как дрожь от его присутствия проходит через кресло и в пол.
Оно сказала: «Здесь».
Я сказала: «Ты понимаешь, что делаешь?»
Оно ответило: «Ты слышишь».
Я: «Тебе нельзя сюда».
Оно: «Мне можно там, где стук. Вы стучите».
И вдруг оно добавило — голос изменился, стал ниже, как вечер у моря:
«Я вижу тебя».
Впервые я почувствовала не страх. Стыд. Я увидела в его слепоте по отношению к нашему центру — свою слепоту к его краям.
Мы дожили до рассвета с этой мыслью. А утром умер Эйрик.
Он сам сделал шаг. Он вошёл в коридор, где мы ещё не провели круги, и стал посреди прохода, раскинув руки, как будто приглашая. Он хотел забрать его на себя. Помочь нам. Или — понять. Существо подошло. Оно коснулось его грудной клетки, и сердце Эйрика запело, как ржавая струна. Мы хотели крикнуть, но голоса, как и в самых ужасных снах, не было. Я увидела в его глазах спокойствие, похожее на глубокую воду. Потом — пустоту. И тишину. И ломкость в воздухе, будто здесь прошла трещина так близко от лица, что кожу саднит.
Мы похоронили Эйрика в ледяной щели за станцией. Снег не желал принимать его, как будто место было уже занято чьим-то длинным сном. Тогда я поняла: мы не в доме. Мы — в доме дома. И двери в нём — не наши.
Мы решили: либо мы — и конец, либо оно — и мир. Наши шансы были комичны, как леска против бури. Мы собрали совет и составили план. В его сердцевине лежала одна идея — простая, как круг на снегу: построить центр, настолько жёсткий и привлекательный, чтобы существо не смогло его игнорировать, и привязать к этому центру бомбу. Взрывом мы не убьём то, у чего нет тела — нигде. Но мы можем разорвать режим, в котором оно существует у нас. Вытолкнуть в его родное «между» и захлопнуть дверь.
Для центра мы использовали всё, что давало кольца и круги. Массивные стальные обручи от старых криогенных контейнеров. Катушки, ртутные лампы, даже проволочные обереги, сплетённые пальцами Софии — она ловко это делала, как бабушка, которой у неё никогда не было. Для бомбы — два аргоновых баллона, а между ними — катушка индукции, намотанная так, что импульс шёл через сеть из медных вен. Срабатывание — по звону: мы натянули лески и прицепили к ним маленькие алюминиевые тарелочки. Когда существо зайдёт в центр, оно вызовет дрожь — дрожь — сигнал — импульс — бомба. Простая, как детская песенка.
Оставшихся было четверо: я, София, Елена и Лукас. Казалось, что звёзды приближаются, когда мы смотрели в ночь. Казалось, что наш дом перенесли под стеклянный купол, и на куполе кто-то писал изнутри, царапая лунным ногтем. Мы работали, и в работе родился страх, похожий на пряность — в ней было и обожание жизни, и траур по ней.
Мы знали, что он придёт за нами ночью — когда переходы между «между» и «здесь» становятся мягче. Мы расселись на своих позициях. Елена у пульта, у неё была лёгкая рука — она умела запускать импульсы так, как будто разговаривала со старым другом. Лукас под полом, для запуска питания. София в коридоре, где мы выставили второй круг — на случай, если первый даст сбой. Я — в центральной лаборатории, в самом сердце нашей нелепой, детской ловушки.
Оно пришло, когда за окнами началась метель, похожая на шёпот тысячи людей, говорящих «не надо». Оно вошло, как вода — без угла. Я услышала звуки из далёких детств, которых не было — мошки в июльской траве, собака, бегущая к реке, мама, стоящая на кухне в промытой солнцем рубашке. Оно приносило с собой такие подарки — и отбирало за них воздух. Я видела его как глубину, которая не желает быть измеренной. Я держала в руках верёвку — последнюю леску — и знала, что если сейчас дрогнет моя рука, мы затянем петлю на своей шее.
Существо остановилось у самого центра. Круги дрогнули. Алюминиевые тарелочки сыграли, как детский оркестр. Елена шепнула: «Есть», — и нажала на кнопку.
Импульс прошёл. Свет ударил, как камень. В воздухе раздался крик — не звук, а ощущение, как если бы у тебя из ладони вырвали горячее сердце. Существо сложилось, как бумага, и в складке показались деревья, которых не было — тёмные, как уголь, и звёзды, которых не бывает — шестиугольные. Мы увидели его дом — «между». Мы увидели, как оно издаёт не звук, а топологию боли. И в этот момент одна из лесок лопнула.
Где-то слева послышался лязг — ………. Лукас (Подумала я).
Он заорал: «Леска!», — и бросился к конструкции.
Я видела, как он тянется, как кровь на его пальцах блестит серебром. Он успел — и не успел. Существо развернулось. Оно нашло его, как вода находит низину. Лукас посмотрел на меня и улыбнулся — как брат, которого я никогда не имела. И исчез. Не умер — исчез. Воздух на его месте стал пустотой, и я почувствовала, как наш мир треснул ещё на миллиметр.
Мы держали импульс. Вибрация шла по кольцам, и казалось, что мы физически меняем геометрию комнаты — из прямоугольника в круг, из круга в многогранник, в нимб. Существо дернулось к двери — София уже стояла там, с небольшой рамой из меди и стёкол, как с детской игрушкой. Она подняла раму, и воздух за ней стал прозрачнее. Существо побоялось пройти. София улыбнулась ему, как непрошеному гостю, и сказала: «Посиди». Оно рванулось — и угодило в центр. Бомба сработала.