Мчусь и реву. Ору во всю глотку.
Это ведь убьет. Убьет, на хрен, нас обоих!
Отшатывается, когда вхожу в ее комнату.
Чувствую, вижу, под кожей ощущаю, как дрожит всем телом.
— Тебе надо поесть, Мари, — мрачно бросаю, окидывая ее озверелым, до боли в костях изголодавшимся взглядом, выкладывая еду на стол.
Прячется. Прячет от меня то, что принадлежит мне!
В простыню закуталась вся с ног до головы!
Неееет! Там мое! Все мое! Каждая клеточка ее тела! И нутро! Оно тоже мое! Пусть и о другом смеет думать! Каждая ее мысль все равно! Моя! Вся она! Вся она мне принадлежит! Каждой каплей своей крови!
— Перестань закутываться, — резко дергаю простыю вниз.
Обхватывает себя обеими руками, а меня раздирает. Мозги взрывает на части.
— Ты передо мной не закрывалась, Мари. С каких пор вдруг решила начать?
А сам отступаю.
Боюсь. Сам себя сейчас боюсь. Страшно прикоснуться!
Ведь могу не остановиться! Могу….
Твою мать!
Лучше даже и не думать! Не представлять!
— А с ним? С ним, Мари?
Скрещиваю руки на груди. Изо всех сил их сжимаю. Чтобы сами не вырвались. На горло снова не легли.
— С ним ты тоже? Вот так? Прикрывалась? Или встречала его, сбрасывая с себя на ходу тряпки? И так и неслась к нему навстречу?
— Зачем ты принес мне еду? Зачем, Бадрид?
Заламывает руки. И мне самому больно. Когда в глазах ее целый омут боли вдруг всколыхнулся.
— Зачем держишь здесь и тянешь эту пытку? Зачем? Ты ведь не веришь. Ни одному моему слову не веришь! Если решил убить, то убивай! Зачем тянуть? К чему? Или хочешь поиграться? Загнать меня, как кот мышку? И смотреть, как она будет корчится от страха и от боли?
— Убью, если решу, — не выдерживаю.
Обхватываю горло рукой.
Но второй в волосы зарываюсь.
Дергаю на себя и внутри все выть и стонать от боли начинает.
Рядом. До мяса. Почти без кожи.
А так далеко! Так далеко. Что рвет на части!
— Ешь, Мари.
Отталкиваю от себя, а сам на пределе.
— Пока я решил. Что тебе нужно есть и жить, будешь жива.
* * *
Мари.
— Поднимайся, Мари.
С удивлением замечаю, что за окном уже ярко светит солнце.
Ну, как за окном.
За небольшим узким окошком под самым потолком.
И то. Даже на этих узеньких просветах решетки!
Этот подвал совсем не такой, как тот, в который меня забросила Наина вместе с Динаром.
По сути, здесь все, как в обыкновенной комнате. Даже очень хорошей комнате.
Огромная и довольно мягкая кровать. Глубокие кресла. Небольшой столик и абсолютно полноценная ванная комната.
И все же я здесь пленница. Пусть эта тюрьма намного чище, лучше и светлее, чем прежняя!
Шок.
Первый момент, когда увидела.
Когда его глаза сверкнули привычной чернотой.
Когда поняла. Я не ошиблась!
Он!
Это был он, в том разрушенном замке-призраке, в той пустыне, на том ринге! Он!
И внутри все заорало от счастья!
От бешеной дикой потребности броситься к нему на шею.
Вести руками по его телу. Прижать обе ладони. К лицу. К груди. Слушать его дыхание. Чувствовать, как бьется его сердце под руками.
Понимать сквозь всю пелену прожитого горя и отчаяния, что он жив! Жив!
Но его ярость полоснула хуже самого острого ножа.
Бадрид. Ему и говорить ничего не надо. Не нужно произносить всех своих жестоких слов. Дергать за волосы и сдавливать шею.
Все. Все в его глазах. Огромных. Бездонных. Полных яростной пучины.
И я боюсь дышать рядом с ним. Боюсь сказать лишнее слово. Не так шевельнуться!
Потому что вижу. Вижу. Чувствую. И пробирает до мурашек.
Один неверный жест, и этот вулкан сорвется. Нас накроет расплавленной лавой. Испепелит так, что даже ошметок не останется!
И я чувствую. Я знаю. Его ярость, его ненависть — одна сплошная боль.
Он же не меня. Он нас обоих уничтожит, если сорвется!
И ничего. Ничего уже нельзя будет исправить! Ничего не изменить!
Если Бадрид сейчас НАС раскурочит, то ничего не останется. Ничего уже мы больше не сложим. Ничего не соберем.
И его боль я чувствую так явно, будто мне в сердце засадили множество острых ножей. А они заставляют кровоточить. Они колют снова и снова, вонзаясь все глубже. И проворачиваются миллионы раз!
Это не больно.
Это будто сдирает кожу с самой души. Оглушает дикой болью так, что дышать невозможно!
И я понимаю.
Понимаю его. Все то, что он видел…
Он не услышит сейчас ни единого моего слова!
Лучше молчать. Не пытаться. Не срывать то, что и так сдерживается диким усилием его воли.
Впервые я понимаю, что нужно быть мудрой.
Просто замереть рядом с ним. Просто переждать.
Только когда он успокоится. Когда эта дикая лава бурлить перестанет.
Только тогда будет шанс. Единственный шанс на то, что он что-то услышит!
Я ведь знаю. Я помню, как это было. Что я чувствовала, когда видела его с другой. Когда он другую вел под венец. Прекрасно помню, как меня раздирало на куски, на рваные части.
А он?
Что чувствует он, когда видел меня с Динаром?
Это стократно хуже. Ведь выглядит все именно так, что я его предала!
Поэтому только молчу.
Улыбаюсь, но лишь внутри.
Радуюсь, что удалось пережить эту ночь. Ведь именно первое время самое трудное!
И он сдержался. Вчера еще сдержался, хотя я видела, чего ему это стоило! Меня саму чуть не взорвало его дикой стихией!
Но он принес еду. Сам!
А, значит, в его сердце еще есть. Есть маленький ход. Может, просто самый незаметный закоулок. Через который я смогу донести ему правду. Через который я смогу возродить нас и нашу любовь! И это единственное, что дает мне надежду! Ведь, если бы все было кончено, он отослал бы меня подальше. Не приходил бы. Поручил надзирать за мной своим людям!
— Куда?
Стараюсь не смотреть на него. А сама жадно вбираю каждую клеточку. Лица. Мощной фигуры. Каждый оттенок, что плещется в черных глазах.
Распаковываю принесенный им пакет.
В руки не дает. Оставляет на кресле, просто кивнув на него головой.
И даже не подходжит. Так и остается стоять в проеме, широко расставив ноги и скрестив руки на груди.
А мышцы вздымаются. Жилы дико набухли. Кулаки сжаты почти в камень.
Так лучше. Держаться сейчас подальше. И побольше молчать.
Белье. Платье. И еще одно. Домашнее.
— Мы едем в клинику, — обрывочно бросает, прожигая меня взглядом.
Явно уходить и дать мне возможность одеться не собирается.
Что ж. Я просто молча беру пакет и отправляюсь в ванную. Надеюсь, этим я его не разъярю и он не вышибет дверь, как дикий зверь?
Но мне все же удается спокойно одеться.
Он даже не торопит, хоть я слишком много времени трачу на сборы.
Руки дрожат. Просто трясутся, как в лихорадке.
Несколько раз приходится умыть лицо ледяной водой.
А внутри разливается ликование!
Вот оно! То, о чем я так мечтала!
Мы вместе едем в клинику! С ним! С отцом моего малыша!
— Ну, разве это не чудо?
Шепчу ему сквозь слезы, поглаживая живот.
Еще ничего не видно, но вся моя жизнь давно перешла туда. К нему.
Только сейчас понимаю. Ведь это именно то, что казалось мне просто нереальным счастьем!
Даже прислоняюсь к стене, чувствуя, как кружится голова.
А еще…
Кажется, я даже здесь ощущаю, как раздуваются ноздри Бадрида. И как нетерпеливо он дышит!
— Не волнуйся, малыш, — шепчу, водя рукой на животе по кругу.
— Он все поймет. Он тебя примет. Все будет хорошо!
Но выходя, натыкаюсь на ледяной, непробиваемый взгляд.
Его глаза опасно вспыхиваюст, когда Бадрид хищно оглядывает меня с ног до головы.
А после просто разворачивается и идет вперед.
И мне не остается ничего, как просто следовать за ним.
— Все анализы в норме на первый взгляд, — сообщает врач.
А мы выглядим, как самая обыкновенная пара.
И никто не догадается, какой ураган проносится внутри!
— Будущая мамочка ослаблена и чуть истощена. Видимо, были какие-то переживания? Не тревожтесь. С малышом все в порядке. Витамины, свежий воздух и внимание. С этим вашему супругу легко справиться.
Бадрид что-то рыкает в ответ, а у меня будто изморозь проносится по коже.
С самого начала, как только мы вышли из дома и сели в машину, его лицо будто каменное изваяние. И только по сжатым челюстям я понимаю, как он напряжен.
— Какой срок?
Хрипло спрашивает Бадрид.
— Примерно восемь недель. Точнее скажут анализы. Но пока причины для беспокойства нет. Только гулять побольше и поменьше волноваться!
Я с замиранием сердца рассматриваю нашего малыша на экране.
До слез хочется, чтобы ОН сейчас не стоял каменным изваянием!
А взял меня за руку.
Нежно провел по лицу.
Сказал бы, что мы пережили самое трудное, но все позади и дальше мы будем вместе!
Но я вижу только его широкую спину.
Что он чувствует? Что ощущает сейчас?
Думает о том, как бы отправиться меня на аборт?
Или уже все-таки понял, что этот ребенок может быть только его?
Ладно, Мари. Хватит нервничать, — уговариваю сама себя.
Сейчас он договорится про тест ДНК. И все встанет на свои места!
Но прием заканчивается.
Врач еще что-то поясняет Бадриду. Отдает какие-то бумаги, выписки.
И…
Он просто сухо благодарит и прощается, отправляясь на выход.
А я замираю.
Сердце пропускает удар за ударом.
В чем дело?
Почему он не говорит про ДНК-тест?
Или…
Уже сделал все сви выводы? И решил, что этот ребенок ему не нужен?
Буквально лечу за ним, чуть не спотыкаясь. Едва не падаю, но Бадрид, так и не останавливаясь и не глядя на меня, просто выбрасывает руку в сторону подхватывая меня под локоть.
Ведет за собой до машины.
И едва я набираюсь решимости спросить, как тут же просто закрываю рот.
Меня из его глаз обдает такой ледяной волной, что понимаю. Лучше молчать. А еще лучше стать совсем маленькой сейчас и незаметной!
Бадрид.
Внутри все переворачивается.
Сидеть с ней рядом. Слышать ее запах и на хрен тонуть. Тонуть в нем!
Приходится приложить все силы, чтобы не сдаться.
А все нутро хочет забыть. Забыть на хрен последний отрезок жизни.
Просто. Тупо. Вычеркнуть. Вырезать из памяти.
Просто взять ее сейчас за руку. Притянуть к себе. Зарыться пальцами в волосы. И дышать.
Ею дышать. Нашим этим гребанным проклятым вместе. Когда так неразрывно, что даже смерть и все демоны ада разорвать не способны!
Но после всего…
Нет. Сжимаю кулаки до хруста.
Забывать нельзя! Я должен. Должен смотреть на нее и помнить.
Не ангельское личико видеть, от которого с первого взгляда улетел. Сошел с ума.
Не улыбку нежную, которая в самое нутро вонзается. Меня меняет. Зажигает там на хрен что-то, что потухло давным — давно, еще до встречи с ней.
Нееееет!
Ложь. Лукавство. Предательство.
Вот что я видеть должен.
Как она праздновала помолвку с другим сразу после моих похорон. Как он держал ее за руку. А она не одергивала! Наоборот! Улыбалась!
Но вся ледяная стена, которую выстраиваю логикой и здравым смыслом, рушится. Как карточный домик, как только смотрю на экран.
Замираю, пытаясь рассмотреть там что-то похожее на человека.
Какие-то точки. Толчки. Затемнения и просветы.
А рука сама дергается, чтобы сжать пальцы. Ее пальцы. Любимой. Единственной любимой в жизни женщины!
Блядь!
И я бы все отдал! Всю империю на хрен бы швырнул на кон!
Если бы обмануть суку-жизнь. Отмотать назад. Стереть этот проклятый отрывок нашего последнего прошлого!
Тогда сейчас держал бы ее за руку.
А после, выйдя…
Зацеловал бы лицо, губы, все тело и кончики пальцев на ногах.
Подхватил бы на руки и кружил, пока она со смехом не взмолилась бы о пощаде!
И так бы и нес. До самого дома. С рук не спуская. Не отрываясь губами. Покрывая ими ее всю.
Блядь!
Я что?
Многого прошу?
Это же так просто. Так, на хрен, просто!
Это то. Что есть у любого человека!
Может, на мне и правда какое-то проклятие?
Или это проклятие империи, которая далась еще за поколения до меня страшной кровью? И теперь эта кровь вот так требует отмщения?
Ни хера.
У отца все нормально с наследниками и супружеством сложилось. Еще как нормально! Другое дело. Что натура его стальная не позволяла чувствам пробиваться!
Только со змеей-Наиной голову каким-то чудом потерял!
Оставляю Мари в спальне, когда возвращаемся.
Заношу заранее заказанную для нее еду.
И снова.
Бегу. Бегу без оглядки.
Уношусь под бешеный рев мотора. Лечу по городу.
Иначе не сдержусь. Наломаю таких дров, что сам после кровавыми слезами умоюсь!
— Морок. Собери мне досье. Ты уже знаешь все вводные.
Наверное, так.
Наверное, нужно посмотреть на отчеты. На черные буквы, лишенные всяких чувств и эмоций.
А до тех пор мне от Мари лучше держаться подальше!
Только вот ни хрена подальше держаться не получается.
Возвращаюсь в ночь.
И тут же. Как одержимый. Как изголодавшийся до ломки в суставах, включаю камеру.
Впитываю. Вбираю. Ловлю каждый вдох. И оторваться не могу!
Блядь.
Я же сейчас просто сдохну без этой своей дозы!
Тихонько отпираю дверь.
Мари спит и явно давно.
А я стою над ней и дыхание останавливается.
Только провожу пальцами по щеке. По волосам.
И чувствую, как дышать начинаю. Опять. Оживаю. И зверь, лютый, дикий, что внутри беснуется и с цепи сорваться, все вокруг разнести хочет, успокаивается.
Спокойным. Ручным становится.
Правду. Мне нужна. Мать вашу, эта гребаная правда!
Но пока…
Пока ее нет, можно отдаться забвению!
Резко сбрасываю одежду, укладываясь с ней рядом.
Обхватываю руками, прижимая к себе.
Кожа к коже. Глубже. До мяса. До самого сердца.
Как одичалый погибающий от голода вгрызается в сочный кусок мяса, так вгрызаюсь в запах ее волос.
В секунды.
В последние секунды, что замерли между прошлым и будущим.
Между правдой, которая скоро всплывет наружу и еще тем последним мигом, когда ее отвратная голова не поднялась.
Я ведь знаю. Какой она будет. Тут и досье на хрен не нужно.
Я просто оттягиваю время, вру сам себе, будто ищу какие-то факты.
Все они. Все налицо. Все я видел.
Но, блядь!
Как же мне он нужен!
Этот последний глоток воздуха! Последний глоток Мари!
Дергается, почувствовав меня.
Не вижу. Чувствую. Как глаза распахивает.
— Спи, — шепчу, а сам глаза закрываю.
Чтоб сильнее. Чтоб ярче. Ее сейчас всем собой чувствовать.
— Бадрид. ДНК-тест… Ты так и не…
— Спи, Мари, — хриплю сквозь сжатые зубы.
— Но…
— Не бывает «но», Мари, — резко переворачиваю ее на спину, прижимаясь всем телом.
— Его не бывает, понимаешь! Дело не в ребенке. Дело в том, что я не стану. Проводить тест на отцовство. Когда речь идет о моей жене! И это не репутация Багировых! Не империя! Не позор. Просто. Или я могу доверять безоговорочно. Или тебя не существует. Мари. Здесь не может быть разных граней. Здесь нет полутонов. Мы ведь не договор. Не сделка. Мы то, что было гораздо большим. А если не было его. Если мне показалось. Значит. Все только пыль и прах. Тех, кто до мяса в тебя врос, не проверяют. Мари.
* * *
Мари
Я просыпаюсь в холодной постели.
Одна.
Даже намека нет на то, что эта лихорадочная близость ночью мне не приснилась!
На столе расставлена ароматная еда.
Подушка и постель с другой стороны смяты.
Не приснилось.
Продолжение следует…