И не скажешь, что этот человек здесь один из самых богатых. И что держит бойцовский клуб.
Самый известный в этих проклятых местах.
Не просто держит.
Каждый из бойцов принадлежит ему. В прямом смысле слова.
Они рабы. Видел их мельком, как тренировались у соседнеего дома.
Настоящие рабы в ошейниках. Ненавидящие своих собратьев. Ненавидящие так, что готовы им рвать глотки зубами. Голыми руками раздирать.
Их стегают плетьми и оставляют без еды и питья. Иногда провинившихся зашвыривают на пару дней в пустыню.
За любую провинность.
За то, что посмели поднять глаза на прислужника хозяина, который наблюдает за их драками. Или не замолчали вовремя, опустив глаза, когда он прошел мимо.
Одному, я слышал, выкололи глаза только за то, что он посмел вскинуть их на Анию, дочь хозяина. А после выбросили в пустыню подыхать.
Псы. Просто псы, иначе и не скажешь!
Это кем надо быть, чтобы позволить надеть на себя ошейник и стегать плетьми? И вместо того, чтобы выдрать сердце голыми руками из Анхеля и его надсмотрщиков, ненавидеть тех, кто с ними вмете ползает в этом же дерьме! Ненавидеть и рвать на части в угоду хозяину! В обмен на то, что не изобьют, дадут напиться и пожрать!
А бои?
Почти каждый из них до последнего издыхания противника. Насмерть.
За это победившему даже шалаву могут на ночь привести.
Я зверь? Я дьявол? Так про меня говорили.
Нет.
Это они. Эти существа в глазами, в которых кроме страха и ненависти ни хрена больше нет, давно перестали быть людьми! Даже крысами их не назовешь!
Падаль. Ничтожества. Меньше тех стервятников, что питаются вздувшимися на солнце трупами в пустыне.
Толпа. Стадо. Что угодно. Только не люди.
Все они такие. Стонут и терпят. Ненавидят, но только исподтишка. А сами глаза опускают и ссуться от страха сказать хоть слово хозяину. Рвут на части других, лишь бы ему угодить.
А что в том хозяине?
Метра два роста. Вонь изо рта из-за гнилых зубов. И такие же наверняка гнилые кости, если их попробовать на прочность. Даже хрустеть не станут, я уверен. Как куча дерьма просто осядут вязким пятном вниз.
— Это похвально, — подходит ко мне почти вплотную, жадно сверкая черными алчными глазенками.
— Хвали своих щенят, — усмехаюсь. Поднимая новое тяжелое бревно.
Больше особо тренироваться здесь не на чем. Но меня пока устраивает таскать необработанные толстые стволы высоких деревьев. Где они только их берут? Здесь я ничего. Кроме соседних домов, принадлежащих тому же Анхелю и песка пока не видел.
Я поднялся на следующий день.
Анхель уехал по делам своим каким-то.
Ания почти выла, цепляясь за мои бедра. Обхватывала и повисала, пытаясь вернуть обратно в постель. Слезами брызгала на мою кожу, рыдая и причитая, что не для того меня выхаживала, чтобы я себя угробил.
Но ни хрена.
Я должен встать и я встал. Отлеживаться самое поганое и последнее дело.
Сначала еле полз, но свежий воздух все же дал мне силы.
Как ветхий старик, еле перебирал ногами, обходя или скорее, проползая двор, придерживаясь за ограду.
Сжимал зубы, заставляя себя не слышать дикой боли во всем теле.
Несколько дней, и вот я уже весь день провожу во дворе. Набираю силу. Чувствую. Я ни хера не был раньше слабаком. И уж тем более, оставаться инвалидом, не собираюсь.
Эти бойцы из-за ограды бросают на меня взгляды, полные ненависти. И еще какого-то суеверного ужаса.
Что ж. Я о таких даже ног бы не вытер. Даже смешно.
Хоть на заднем плане сознания всегда помню. Именно такие. Слабаки и трусы. Не по телу, по сознанию и мозгам. Именно такие всегда и предают. Вонзают нож в спину. Наваливаются толпой, чтобы уничтожить.
Но мой сон становится чутким. Иногда я еще проваливаюсь в странную дымку дурмана. И тогда мне снится ОНА.
Кто она, черноволосая красавица? Иногда мне думается, что это Ангел. Ангел, что оберегал меня на том жутком пути. А. может, и демон, что вывел меня из пустыни. Хрен его знает. Какая нечисть водится в этих местах!
Одно знаю точно.
Когда вижу ее во сне, то душу всем дьяволам на свете готов отдать. Лишь бы она оказалась рядом! Живой. Настоящей. Из плоти и крови. За это любую кровь готов пролить!
Ания перестала стенать и смотрит на меня с каким-то запредельным восхищением.
Все дни во дворе проводит, как будто дел у нее других нет.
Несется ко мне всякий раз, когда я останавливаюсь передохнуть и отдышаться.
Приносит воду или отвар. И даже пытается вытереть пот с груди.
Странная девушка. Ей бы другим заниматься. Но это не мои проблемы.
Хотя мужское естество требует свое.
И иногда даже чувствую. Как хочется зарычать и отшвырнуть ее от себя с силой. Рявкнуть, чтоб больше не появлялась.
Но она смотрит на меня этими своими огромными глазищами. Как у ребенка, который в первый раз увидел радугу. И рык проглатывается. Забиваю его в самое горло.
Просто беру очередной кувшин с водой и ухожу подальше.
***
— Ты неблагодарен, — прищуривается, хмурясь еще больше.
— Почему? Свою жизнь я ценю и добро умею помнить. Но подниматься на задние лапки не собираюсь.
— Тебе нужен бой. И я рад. Что сумел спасти такого бойца.
— Мне? — ухмыляюсь и с удовольствием замечаю, как он отшатывается.
Нахожу взглядом самое огромное из поваленных деревьев.
Медленно направляюсь к нему.
Подхватываю руками снизу.
Блядь.
Это еще не форма. Даже не нормальное состояние.
Жилы вздуваются так, что сейчас, кажется, лопнут.
Вены на висках заставляют одуреть от бешенного пульса.
Перед глазами снова эти блядские проклятые красные сполохи.
Резко дергаю на грудь и поднимаю на самый верх.
Ноги почти подкашиваются, но главное этого не показать.
Я. Я должен оставаться хозяином положения. Я, а не он. Пусть даже и в собственном доме. Потому что я прекрасно представляю. Что со мной будет, если я утрачу эту, самую главную, позицию. Физической силы мало. Сила, она внутри. Но сейчас просто необходимо подкрепить ее этой демонстрацией.
Один раз собьюсь, и наживу себе еще больше проблем. Опять окажусь в пустыне. Только с другими декорациями!
— Тебе, Анхель, нужен бой, — поворачиваюсь к нему, забросив это будущее полено так далеко, что оно с грохотом падает почти на пороге дома, отделенного забором. — Тебе, Анхель.
— Ты даже знаешь мое имя?
— Я не глухой и не слепой, хоть и выглядел, как обугленный обрубок. И я на самом деле благодарен тебе за спасенную жизнь.
— Ты сам должен понимать, — хрен знает от чего, но вздрагивает.
Может от моей жуткой рожи? Или от того, как я над ним нависаю?
Но лицо держит.
Ползет до скамейки, оббитой мягким шелком. Даже почти распрямив сутулые плечи.
— В могильник просто так никого не бросают. Так понимаю. Что ты не помнишь ничего, а? так вот. Проведу простейший ликбез. Никто не станет тратиться на самолет просто так. А ты явно не из наших мест. Значит, тебя сюда привезли и вышвырнули, потому что было, за что. Хрен тебя знает, правда ты не помнишь или притворяешься. Может. Ты детей убивал. Или насильником был. Или кого-то слишком важного прихлопнул. Только тех. Кого приговорили в самой страшной казни, там выбрасывают. Тех. Кому все кости переломать или забить до смерти слишком мало. Я видел разные трупы. Поверь мне. Не всегда я жил в этой пустыне… Видел людей с вырезанной кожей и обрубленными конечностями. Которых бросали подыхать прикованными цепями и покалеченными. От боли. От заражения. От потери крови или жуткого болевого шока. Но пустыня — самая страшная смерть. Поверь мне. Я не святой. Я много смерти видел. Многие ее виды сам призывал. Не смотри, что почти старик. Я и ножом умею управлять и руками. И в жизни много повидал. Много. Кроме одного. Чтобы кто-то из пустыни живым выбирался. Но не просто так тебя туда закинули. Не просто.
— Я не буду твоим рабом. Ничьим рабом не буду. Заруби себе это на своем сморщенном носу. Смертью умеешь управлять? Так и я умею. Не помню ни хера, и даже не пытаюсь сделать вид, что это не так. Не помню. Но и ты меня не продавишь. Поверь. Лучше было бы подохнуть, чем вот так, как они, — указываю глазами на его бойцов за забором.
— Но просто так я не сдохну, раз уж встал. Я с собой на тот свет не одного заберу. И тебя, вот поверь мне. Тебя в первую очередь. Если надумаешь.
— Я не спорю. Может, ты и не грешник с руками по локоть в крови. Хрен тебя знает. — он будто меня и не слышит.
— Невинных сюда тоже не меньше сгружали. Тех, кто слишком много говорил о том, что узнал. Или дорогу кому-то перешел. Не знаю. Но ты настоящий. Истинный дьявол. Если выжил.
— Значит, ты понимаешь. Эту жизнь я с мясом и дальше выгрызать буду. Не потому, что держусь за нее, Анхель. В том-то и вопрос. Не держусь. А смерть отступает перед тем, кто ее не боится. Кто ей самой глаза выдавить готов.
— Куда ты пойдешь? Без денег и без документов? Только с силой со своей и со своей яростью? Ты приметный. Те, кто тебя приговорили, сразу найдут. Идти тебе некуда. Только остаться у меня.
— Я слышал все. Что ты говорил, Анхель. Я разве против боя? Я сказал. А дважды повторять не привык. Я благодарен тебе. Но рабом становится не собираюсь. Думаешь, я боюсь твоих псов? Да мне плевать. Хоть десять их будет. Хоть двадцать. Хоть целый легион. Я выйду на этот бой. Но хочу, чтобы и ты усвоил. Я выйду на него только на своих условиях.
— Дьявол. Ты и правда настоящий дьявол. Я не ошибся. Не жажда жизни и не провидение тебя в живых оставило. Нееееет! Это что-то большее! Ярость твоя запредельная! Что-то за гранью! Будто ты сам часть пекла или ад тебя принимать не хочет!
— Слишком много философии, Анхель. Я сказал. На моих условиях.
— Ты знаешь, кто я? Одно мое слово. И тебя больше никто и нигде не найдет! Да. Ты силен. Но против сотни не выстоишь. Не одного такого. Как ты, пуля находила во сне! В страшном сне здесь никто не представит такого! Чтоб оставаться в моем доме и диктовать свое!
— Или мое слово или никак. Решай. Я сказал.
— Ладно. Бойцы все рабы. Но ты не будешь рабом. Я дам тебе кров под собственной крышей. Так будет оставаться и дальше, дам процент от каждого боя. Если захочешь. Со временем выправлю тебе документы. Но ты должен отработать у меня год. Год! И ни днем меньше!
— Это приемлимые условия. Только с годом ты погорячился. Твои щенки тебе за всю жизнь не заработают столько. Сколько я за один бой против десятерых. Поэтому так. Я уйду. Когда посчитаю нужным. Впрочем, это даже не условие. Это не обсуждается. Ты же знаешь. Если я захочу, я и так уйду в любой момент.
— Жаль. Жаль, что Бог не дал мне такого сына, как ты. Я всегда такого хотел. Но эти бляди рожали только слабаков. Которых снова и снова забирала пустыня. Одна Ания у меня осталась. И ты обеспечишь ей достойное приданное. Хоть человек ты. А хоть дьявол. Будь по-твоему. Останешься свободным и уйдешь в любой момент. Когда решишь. Только имей в виду. Я возиться с тобой не буду. Если покалечишься на том бое. Вышвырну на хрен обратно в пустыню подыхать. И имя мое тебя не спасет. Когда станут искать те, кто тебя туда забросил. Стал бы моим рабом, имя бы мое получил бы. А так ты сам по себе. Но платить буду щедро.
— По рукам.
Киваю. Протягивая ему руку.
И его рукопожатие оказывается на удивление сильным, как для старика.
* * *
Это не первый бой на сегодня.
Анхель все просчитал.
Подготовил толпу. Разогрел драками первых бойцов.
— Говорю тебе, Анхель. Он не готов.
Его доктор тут же. За шторкой в стороне от ринга.
Сюда втаскивают залитых кровью, поломанных бойцов.
Но он особенно не заморачивается над ними.
Просто щупает пульс. Проверяет кости. Некоторых сразу приказывает на свалку. Туда. Наверное, в тот самый гребаный могильник.
Там даже вонять не будет. Стервятники быстро сделают свое дело.
Блядь.
Этих бойцов, что бабло Анхелю приносят. Их же даже как собак в песок не зарывают. Просто зашвыривают подальше. Подыхать. Даже не пристреливают, как загнанных лошадей. Лопаты и пули старому скряге и то жалко на своих бойцов!
— Бой назначен, — пожимает плечами, цепко прощупывая меня глазами.
— А его исход мне неважен. Я свое и так загребу. Хотя. Я поставил на тебя, демон. Надеюсь, ты меня не подведешь.
— Дурная твоя затея. Дурная и не логичная. Ты на нем можешь больше заработать. Ну какое выйдет зрелище? Какой бой? Он же свалится после третьего удара! Те, кто бабло такое заплатил, тебя потом на этом ринге разорвут!
А я смотрю.
Пристально присматриваюсь, не упуская ни единого движения.
Те, что были за забором, выходят на ринг
Не первый сегодня бой. И даже не пятый.
Многих бойцов сегодня отсюда вышвырнули.
— Ты бойца потеряешь. Из-за жадности твоей, Анхель. Второй раз из этого пекла он точно не вернется. Месяц бы подождал и заработал бы по полной. А так. Один бой и ты пролетаешь.
— Заткнись. Я за один бой с демоном больше, чем за десять лет заработаю. А если он сдохнет, тоже неплохо. Демонов все боятся. Выйдет, что зло отправилось прямо в пекло. Туда, где ему и место.
Демон. Да. Я уже привык.
Иначе меня и не называют. Решили, что раз я из ада выполз, то человеком быть не могу.
Но мне по хрен.
Имени своего я все равно не помню. Как и того, откуда пришел.
Может, еще из худшего пекла, кто знает?
Демон мне нравится.
Это наводит страх. И благоговейный ужас. У всех вокруг сразу же глаза опускаются.
Лучше так.
Чем ожидать расправы. Или мести. Пока я не готов лицом к лицу встретиться с теми, кто меня сюда забросил.
Тем более, не готов, что не помню ни хера! Хоть сто раз бейся головой о стену! А там темнота! Пусто!
И это самое страшное! Даже страшнее, чем дикая слабость тела!
Но сейчас это все полная хрень, Как и слова Анхеля и его верного пса, доктора.
И смотрю. Сканирую ринг.
Вот они. Уже на него выходят. Новые бойцы, которых видел из-за забора. И те, которые сумели сегодня уже выстоять свой бой и выжить.
Этот, справа, с полуоторванным ухом, любит выводить противника из себя. Наворачивать серию пустых ударов. И наносить решающий в самый неожиданный момент. Тот, кто рядом с ним, смотрит, как бык, исподлобья, изматывает противника, как в танце. Бьет в неожиданный момент. Но сокрушительно. Серьезно. И добивает. когда у того больше нет сил.
Тот, что с другой стороны, бьет сразу. Наповал. И добивает серией четких мощных ударов. Не разменивается.
Остальных только придется изучить. По ходу дела.
А толпа уже озверела.
От дурного секса, что витает в воздухе. От полуголых баб, что разносят напитки и обслуживают прямо здесь же, за столами, опустившись на колени.
От смрада крови и смерти, которой пропитан здесь каждый уголок.
От собственной дикой ярости, которую больше некуда выплеснуть!
— Демон! Демон! Демон!
— Ну ты где? Или тебя на самом деле и нет? Иди прячешься, поджав хвост от страха?
Толпа беснуется.
Даже не смотрю на Анхеля.
Сбрасываю футболку и просто вбегаю на ринг.
Я не отрабатывал ни хрена. Ни одного удара. Никому даже в голову не приходило меня чему-то учить.
Ноздри раздувались, пока смотрел на бои. Челюсти сжимались со страшной силой.
Здесь всем плевать. Здесь смерть правит свой бал и собирает свою дань. Смерть и грубая сила.
И та же ненависть. Что провела меня через пустыню, должна и здесь дать мне сил! Дать мне выстоять! А ее у меня…
Через край. За край и даже больше!
Вой толпы оглушает, когда выхожу на ринг.
Ведущий, больше похожий на бордельного зазывалу, громко орет какую-то хрень о непобедимом демоне, которого не могла сожрать даже пустыня.
Продолжение следует…