Оставшись в восторге от наиболее известного романа, давно планировал прочесть и мемуары.
Начало неожиданно о близком и мне: "Тридцать пять лет назад в одном из путевых очерков я писал: "Этим летом, в Абрамцеве, я глядел на клены сада и на покойные кресла. Вот у Аксакова было время, чтобы подумать обо всём...".
Сравнение времени с колёсами автомобиля.
"...наша эпоха оставит мало живых показаний: редко кто вёл дневники, письма были короткими...".
Бастилию никто не штурмовал, мемуаристы описывают не эпоху, а себя; память похожа на фары машины, которые освещают ночью то дерево, то сторожку, то человека.
Автор родился в 1891 в Киеве в состоятельной и религиозной еврейской семье, рос в Москве.
Безбожное и хулиганское детство, хорошее образование, юношеская индоктринация антиправительственными идеями.
Конка, первый трамвай, храм Христа Спасителя, московские зимы, дачные летние месяцы.
Юношеская революционность, исключение из гимназии, в которой учился с Бухариным.
"Бухарчик был удивительно цельной натурой - он хотел переделать жизнь, потому что её любил".
Арест в 1908, декадентское безумие общества: "...люди искали в искусстве несчастья, как дефицитного сырья".
Пять месяцев в заключении, высылка в Полтаву, только увеличивающие ненависть к государству, - путь типичного беса.
"Почему люди верили рябому, уродливому чудотворцу?" (аккуратными "шпильками", которые можно отнести к Сталину, текст переполнен - тут и неназванные подражатели стилю речи Ленина, и чуждость великим личностям культа личности).
Перелом биографии - не Сибирь после очередной выходки, а взятка отца и отъезд в Париж; характерная особенность - преобразователь России не способен самостоятельно растопить камин.
Знакомство с Лениным (тот один из всей эмигрантской шайки пил пиво, а не гренадин, в кафе на сходках), разница впечатлений от дореволюционных и "белых" эмигрантов.
Поездки по Европе, сборники стихов.
"...оценки пятидесятилетнего человека напоминают разношенную обувь".
Свободный, феерический и аморальный Париж.
Бальмонт, писавший стихи с быстротой стенографистки; Луначарский - будущий советский "пастырь добрый".
Большому художнику нужны препятствия; любопытны не оценки, а их смена в течение человеческой жизни; любовь потомков - неутомимый реставратор.
Высокомерное невежество европейцев применительно к России, впрочем, взаимное.
Весёлый, неутомимый на мистификации, бородатый толстяк Волошин, о котором очень трогательно; толстый любитель Парижа Алексей Толстой - хамелеон и деятельный поклонник искусства; кафе "Ротонда".
"...мы все тогда были и чертями и мучениками, которых черти жарят на сковородке" (такое понимание автором сути мученичества много говорит о самом авторе).
Европейские звёзды - Аполлинер, Модильяни.
Начало Мировой войны, журналистский дебют, опыт военного корреспондентства в битве на Сомме.
Непонятный и страшный террорист Савинков; жёлтый и фрагментами безумный Ривера.
"Я говорил, что первая мировая война была черновиком, но этот черновик никто не назовёт детским лепетом".
Немцы первой мировой - та же нечисть, что и во вторую.
Пикассо, о котором трудно писать, большой человек с невероятным творческим долголетием.
Февральская революция и нарастающая неприязнь во Франции к русским, возвращение в Россию. Всеобщая растерянность и кипящая агрессия, Сухаревка и Брюсов.
Трагическая и одинокая Цветаева (в заметке о которой объясняется название книги), странный и косноязычный эгоцентрик Пастернак; атлет-мечтатель, жонглер-иконоборец Маяковский - разрушитель мифов, превратившийся в мифического героя, жизнь которого разбилась о поэзию.
Любовь к Гоголю и Киеву, послереволюционные южане русской литературы.
Бабий Яр и немцы на Крещатике в 1918; весёлая и голодная жизнь при красных и погром при Шкуро, побег в Коктебель, общение с Вересаевым, ровесник автора Мандельштам, бегство дальше - в Грузию, возвращение с приключениями в Москву, Мейерхольд, Есенин, Таиров.
"...люди жили без промежуточных состояний; были веселье и отчаяние, пещерный быт и макеты XXI века".
Возвращение в Париж - писать роман и высылка в Бельгию, написанный за месяц "Хулио Хуренито".
Берлин'1921, в описаниях неприязнь и необъективность. Обилие русских эмигрантов, общепримиряющее литературное кафе.
Юлиан Тувим, Андрей Белый, Алексей Ремизов - обезьяний царь, наируснейший изо всех русских писателей.
Москва нэпманская, похороны вождя, Италия с чернорубашечниками (с довольно лицемерным философствованием), снова Париж - американское омолаживание старой Европы.
Москва'1926 - мелкие спекулянты и жульё, роман "Проточный переулок", растерзанный критикой, Бабель.
Тяготы французских рыбаков.
"Есть подвиги, и есть барыши, - вот что невыносимо!".
Первая экранизация - в Германии и неудачного романа, середина межвоенных лет.
"...Бриан и американец Келлог подписали пакт, запрещающий навек войны...".
Новый жанр - романтизированные биографии знаменитых людей.
"Был он педерастом, и это, кажется, единственное, чему он в жизни не изменил".
Упорный враг Советского Союза Детердинг, корпоративные войны.
Записки о странах и национальных характерах, автор задаётся вопросом, откуда в его окружении зашкаливающее количество самоубийц.
Увлечение фотографией, первая поездка в Испанию'1931, кризис сорокалетия и зрелый выбор - трудоустройство в "Известия".
Процесс Горгулова, советские стройки 30-х - нищета, невежество и энергия; автор тоже был в Новокузнецком доме Достоевского.
Французские фашисты и коммунистические забастовки в 1934, Ильф и Петров во Франции.
Съезд писателей, русский север, разрушаемые артефакты русской культуры, убийство Кирова.
Предвоенные настроения, метаморфозы Жида, первые впечатления от Сталина, начало войны в Испании - красные, первым делом жгущие церкви, бардак в рядах противников Франко, превосходство фашистов в воздухе, отмороженный анархист Дуррути, Кольцов, первый орден, Хемингуэй.
Возвращение в Москву в декабре 1937, новости о волне арестов.
"...когда я шёл по коридорам "Известий", мне казалось, что я иду по кладбищу".
При этом автор лишь уверился в коммунизме - "...знал также, что ни я, ни мои друзья, ни весь наш народ никогда не отступятся от Октября".
Сословное мышление во всей красе: походя, - ну был там какой-то голод и ссылали кулаков в начале 30-х, м-да, печально, но как Сталин мог так с прекрасным Бухарчиком, которого я лично знаю с 1908.
Два письма Сталину и спасение из советского рая.
Предавшие испанских республиканцев французские социалисты начали терять и поддержку и власть, в самой Испании агония антифашистов.
Нервная болезнь от советско-германского пакта, "странная война" с охотой на французских коммунистов.
Это уже про французских приятелей: "Режим как для уголовников...". Немцы в Париже.
Начало войны, призывавшейся автором.
"...я ответил, что звания нет, но есть призвание...".
Автор вдруг почувствовал, что идеи идеями, но можно воевать и за родную землю. Отмечаемый недостаток ненависти к немцам.
И главное, перед чем меркнут любые претензии к автору, - высокая и необходимая (и сейчас) апология ненависти к немцам - вызвавшая персональные упоминания Геббельсом и Гитлером.
Портреты воинов - Говорова, Жукова, Рокоссовского, Черняховского; фронтовых журналистов - Гроссмана, Симонова, Долматовского, Олендера и других.
"...рентгеновское просвечивание войной".
Мерзавец Власов, поэт Гудзенко, 1942 и новое наступление немцев, Ржев.
Коллонтай, ещё одна бесовка, которой автор откровенно симпатизирует - "большое сердце".
Победа под Сталинградом, разоренные русские города, "стояла глубокая война".
Яростное неприятие возвращения в публичную плоскость русского: "Напечатали текст нового гимна, в нём прославлялись Сталин, "Великая Русь". Я вспомнил "Интернационал" и задумался".
Тынянов, рассказ про проект "Чёрной книги" о ставших жертвами нацизма советских евреях, размышления (не последние, а сквозные для книги, пожалуй) об антисемитизме.
Предатели, юные герои, Восточная Пруссия, начало делёжки плодов будущей победы, сама Победа, её итоги.
"...прокуроры узнали страдную пору".
Конечно же преступления коммунистов нельзя приписать революции, ведь "они совершались наперекор её принципам".
Кострома, Ярославль, осознание прожитых лет.
Поездка по будущему "соцлагерю", бремя славы топового пропагандиста.
"Этот мир - тиран даже для тирана...".
Нюрнбергский процесс, Фултонская речь, нападение на Зощенко и Ахматову, первая поездка в США.
Поездка со Стейнбеком в Загорск (в Богородское, скорее, даже, судя по мастерской игрушек-медведей).
Критика американского расизма, знакомство с Эйнштейном, послевоенная Франция, Арагон, Матисс.
Разъезды по стране: "...богатства древней Суздали".
Это тоже хорошо: "Праздновали столетие со дня смерти Белинского...".
Смерть Михоэлса и очередное долгое рассуждение о еврейском вопросе, гастроли по Европе, Фадеев.
Проявление мелочности в рассказе об Италии конца 40-х, внезапная любовь к этой стране и новые друзья там.
"Один кибернетик мне говорил: "Лет через двадцать - тридцать мыслящие машины будут исправлять ошибки в книгах, написанных людьми"".
Печаль о не посещённом, не увиденном за долгую жизнь, размышления атеиста о смерти, Жолио-Кюри, ужас атомной войны, движение сторонников мира, антикоммунизм, разделенный Берлин, переполненный ненавистью Лондон.
Амаду, Сартр, война в Корее, дача в Истре, депутатство, Неруда, Чили, Китай и сравнение его с Индией.
Литвинов, дело врачей, смерть Сталина, рассуждения о нём, не особо убедительные, противопоставляющие ему Ленина, поклонником которого является автор.
Апрель, оттепель, арест Берии, эпилог, несколько сентиментальный.
Бонусная часть, в основном написанная для бухтения по поводу второго, уже послесталинского, съезда писателей, но забавный анекдот о публикации "Старик и море".
Впечатления об Индии (не особо компетентные), двадцатый съезд, Венгрия'1956, поездка в Японию (пристрастно и поверхностно: о японских бесчинствах в Китае и разгроме Квантунской армии ни слова, только о жертвах атомных бомбардировок), напоследок о Шварце, депутатстве в Двинске (Даугавпилсе), геноциде армян и Шагале.
Ощущение фальши время от времени - преклоняется ли автор перед Лениным или хвалит не особенно симпатичные мне книги, сменяется впечатляющими эмоциональными фрагментами - о Ремизове или Пикассо, например.
"У меня скрипучее перо и скверный характер".
Итогом скорее неприязненное равнодушие к скрываемой за болтливой сентиментальностью и старческим тщеславием личности, - крушение русской империи для него счастье, на страдания и смерти русских от смуты ему плевать, важен его ближний круг, не могу за это осуждать, но и симпатии это не добавляет.
О его понимании русской культуры и любви к ней достаточно упоминания Андрея Рублёва трижды - два раза потому, что тем интересовался Матисс, и ещё раз, чтобы приравнять в балканским фрескам.
"...жить, договорив всё, невозможно".
О смысле книги и цели жизни автора мне гораздо интереснее рассуждать не по этой книге, а по великому роману (после мемуаров хочется погадать о его авторстве) и общей картине метаний по Франции и миру, ища конспирологическое ключи, любимые Владимиром Лорченковым (о Булгакове, к слову, лишь пренебрежительно про "Мастер и Маргариту").
А для истории, да, - Хуренито, личная вражда Гитлера и эпитет оттепель, - этого уже очень много