Вообще, именно философы более всех критично настроены относительно моделей будущего, понимая, насколько сильны мечты и надежды человека, и насколько слаб его разум, чтобы выйти за границу наличного и не впасть при этом в самую наивную утопию или фантазию. Футурология – наименее приближенная к философии область. Реальность бытия в своих временных параметрах прошлого, настоящего, будущего, в сущности, непостижима и менее всего подвластна человеку. Философы хорошо помнят отологический постулат Августина о том, что «будущего еще нет».
Августин как христианский философ, конечно, исходит из апокалипсиса. Но до «конца времен» мир существует в режиме благого беспредметного ожидания. Это значит, что будет, то будет хорошо. А что конкретно будет нам знать не дано. Пророчества, а тем более предсказания в христианстве совсем не поощряются: «не ваше дело знать времена или сроки, которые Отец положил в Своей власти (Деян. 1:7). «Времена» – это не только время наступления события, но и содержание события. Не поощряются они и в философии, которая в этом вопросе очень близка к христианскому мирочувствию. Слишком распаленное воображение может рисовать бесконечно благие, но, в сущности, неосуществимые и нелепые картины.
Философия и религия стоят крепко на страже тайны времени, не позволяя слишком человеческим представлениям поглотить необходимое для жизни здравомыслие и трезвомыслие. Наличная жизнь, то есть мир, который «во зле лежит», требует нравственной воли быть, нравственной воли принятия мужественных и достойных решений. Хорошо известно, что «жизнь прожить – не поле перейти», что означает повседневный труд «в поте лица». Труд – это трудовое, трудное. «Фэнтезийное» сознание, очевидно, ослабляет эту волю, направляя жизнь человека к заведомо иллюзорным целям и желаниям.
Но это не значит, что человек не должен мечтать, надеяться, планировать, разумеется, фантазировать. Если его лишить этой возможности и запереть в унылую одномерную клетку наличного существования без перспектив, без возвышенных идеалов, без полета мысли и принудить лишь к обеспечению собственного выживания, то человек погибнет от этого скорее, чем от физического «хлеба насущного». Человек, как показали многие русские философы, прежде всего, Н.Ф. Федоров, проективен по своей сути. Если Аристотель выявил общую деятельную сущность человека как его антропологический родовой признак, то русские философы «скорректировали» эту сущность в направлении нравственно достойных человека целей.
Разумеется, русские философы никогда не выступали против размышлений о будущем, предостерегая от конструирования дурного будущего. Русские философы более ищут преображение и спасение человека, чем прогресс, поступательное развитие человечества. В «Поучениях» Владимира Мономаха выражено золотое правило русской нравственности: «Прежде всего, Бога ради и души своей, страх имейте Божий в сердце своем и милостыню подавайте нескудную, – это ведь начало всякого добра».
И правило это действует во все времена, в той или иной форме оно живет в самых сокровенных и потаенных уголках души русского человека, в том числе и у его правителей. Не отказываясь от прогресса как такового, в русской традиции он никогда, даже в период интенсивной советской индустриализации не был самоцелью. В этом особенность русской философии и в целом культуры, ее отличие от слишком «прогрессивного» в никуда Запада, и слишком «статичного» в себе и для себя Востока.
Идея спасения и преображения основана на духовном смысле существования, как отдельного человека, так и истории. Нельзя просто развиваться и совершенствоваться бесконечно. «Дурная бесконечность» подобна аду, даже если это бесконечность прогресса. Должен всему быть смысловой предел. Но предел есть удел, отмеренный Богом срок и возможность что-то сотворить благое в этот срок. Поэтому этот предел не ограничение, а как раз раскрытие своих сил и средств через познание границ дозволенного.
А границы эти задаются смыслом. Как говорил Андрей Платонов, смыслом «отдельного и общего существования». И они могут быть не явными, не очевидными, они могут быть и скрытыми, требующими воли для своего разыскания. Вот Платонов и показал, что важнее всего именно смысл, без него и работа не работа, и жизнь не жизнь, а так, «простое существование».
Пушкин, как всегда, все уже выразил в известных строках:
Я понять тебя хочу,
Смысла я в тебе ищу…
Эта своего рода духовно-философский завет Пушкина. Достоевский в «Братьях Карамазовых» дает как бы философский перифраз этих строк Пушкина: «Ибо тайна бытия человеческого не в том, чтобы только жить, а в том, для чего жить. Без твердого представления себе, для чего ему жить, человек не согласится жить и скорей истребит себя, чем останется на земле, хотя бы кругом его все были хлебы». Эти слова применимы ко всяким проектам будущего, в которых главное: для чего жить. А жить человек, особенно русский, не может лишь тем, что его поддерживает физически и обеспечивает наличное существования. Тогда, по Достоевскому, он «скорей истребит себя», но так жить не будет.
Вся русская философия и культура – это культура поиска смысла. Смысла не в прагматичном плане: «в этом нет смысла», а смысла как высшего метафизического предназначения. В этом ключе написаны два русских шедевра с одноименным названием «Смысл жизни» С.Л. Франка и Е.Н. Трубецкого. И, разумеется, огромное количество различных произведений, в том силе и художественных, в которых обнажается вопрос о смысле и бессмысленности человеческого существования. Поистине, ничего так страстно не ищет русский человека, как смысла, и ни от чего так сильно не страдает, как от бессмыслицы.
В совокупности своих проявлений и представлений русский народ – эсхатологический народ. Знаток древнерусской святости Георгий Федотов сказал, что «Древняя Русь из всех богословских тем облюбовала себе одну: эсхатологическую, хотя ее развивала больше в произведениях народной, чем книжной литературы». Эсхатологический не в смысле, что он ждет «конца света», тем и живет. Так иногда представляют ошибочно. Ему, конечно, присущи апокалиптические ожидания. Но все же эсхатологический значит сконцентрированный на последних вещах, на конечных судьбах, на высшем и предельном смысле вещей. И делал о это не в богословских трактатах, а в толще повседневной жизни.
Очень точно сказал об этом Николай Бердяев в «Русской идее», подметив важнейшую черту русского национального характера: «Русскому народу свойственно философствовать. Русский безграмотный мужик любит ставить вопросы философского характера – о смысле жизни, о Боге, о вечной жизни, о зле и неправде, о том, как осуществить Царство Божье». Сказано очень верно, с большим реальным, а не отвлеченным знанием того, что такое душа русского человека, чего она хочет, к чему стремится.
В целом, это порождает не отрицание мира, но недоверие к нему как последнему пристанищу, как абсолютной цитадели земного устройства. Отсюда русская тоска, поиски иного царства, правды, странничество, и другие формы национальных проявлений, не понятных другим народам. Творчество Василия Шукшина есть как бы художественная иллюстрация философским выводам Бердяева, и, тем самым доказательство его правоты на материале совсем другой эпохи, в других социальных условиях. Типичные муки шукшинского героя: «Допустим, нужно, чтобы мы жили, но тогда зачем не отняли у нас этот проклятый дар – вечно мучительно и бесплодно пытаться понять: «А зачем все?» Вон уж научились видеть, как сердце останавливается… А зачем все, зачем?!».
Значит Бердяев понял в душе русского человека что-то абсолютно нетленное, проходящее через все времена. Современный русский философ В.П. Фетисов, подытожив мысли Бердяева и Шукшина, выразил это в лаконичной форме: сердечность русской философии и философичность русского человека.
И если спроецировать глубинные русские народные и философские искания на образ будущего, то он, очевидно, будет значительно отличаться от того плоско-примитивного, созданного современной глобалистской техногенной и бездушной цивилизацией, в которой дух и техника, разум и совесть, вера и знание, человек и машина разошлись на бесконечность. Отличаться от той культуры, которую Иван Ильин назвал «бессердечной», выявив ее внутреннюю суть.
Чем мог бы быть мир, рожденный в сознании русского человека, не чуждого сердечной философии?
Это будет мир, в котором либо вовсе не будет искусственного интеллекта, либо он будет минимизирован до уровня подручного средства. Но никакого полагания на него в решении важнейших проблем человека духовного плана. Это значит никаких квантовых компьютеров, биотехнологий, колонизаций космоса, и прочих чудовищных фантасмагорий. Особенно будет ограничена власть биотехнологий, которые сегодня претендуют на «редактирование генов», «лечение» старения и достижения цифрового и физического «бессмертия».
Особенно важно последние, поскольку иммортологические мечты достижения бессмертия без преображения все более и более охватывают современное сознание. Об этом еще Владимир Соловьев в работе «Смысл любви» сказал все достаточно внятно и определенно. Он показал невозможность, нелепость и чудовищность бесконечного существования не только, например, оперной певички или карточного шулера, которые в вечности будут нескончаемо заниматься тем, чем они занимались здесь. Но даже невозможность бесконечного существования таких «великих» как Александр Македонский, бесконечно завоевывающий народы; Шекспир, вечно пишущий свои трагедии, или Ньютон, постоянно открывающий математические законы.
Это сущий абсурд, настоящий ад. Именно к этому аду и стремится современный трансгуманизм. Именно это абсолютно неприемлемо в системе ценностей русского бытия. Здесь все-таки нужно прислушаться к тихому и печальному голосу Константина Леонтьева, который, возможно, чересчур смиренно, но достаточно трезво и проникновенно смотрел на жизнь, видя и понимая в ней то, чего не понимает абсолютное большинство: «Пессимизм относительно всего человечества и личная вера в Божий Промысел и в наше бессилие, в наше неразумие, – вот что мирит человека и с жизнью собственною, и с властью других, и с возмутительным, вечным трагизмом истории...».
Если это игнорировать, тогда тот самый дурной утопизм, который вместо того, чтобы облегчать жизнь, вбрасывает ее во все новые и новые беды. И нужно сказать, что очень многое свершилось в человеческой истории «по Леонтьеву». И его пророческий взгляд, как и Достоевского сейчас бесценны, они могут дать нам верные ориентиры, которые, не лишая нас надежды на светлое будущее, направляют наши силы к подлинному духовному и нравственному деланию, без которого не только будущее, вообще ничего не возможно. Если и возможен мир в будущем, то это должен быть более человечный, то есть более нравственно совершенный мир.
Иначе, зачем все?...