Вечером я стояла у окна и смотрела, как мартовский снег, серый и рыхлый, тает прямо на глазах. Во дворе текли потоки, будто сама зима сдавала свои позиции. В руке я держала список дел, в голове вертелись сотни мыслей. Через два дня в наш дом должны были приехать родители жениха нашей Ани — будущие сваты.
— Ты опять всё переписываешь? — из-за спины донёсся голос Виктора, моего мужа. — Галя, ты в третий раз за неделю составляешь список. Они же не комиссия, а обычные люди.
Я обернулась. Виктор сидел в кресле, раскрыв газету, и смотрел на меня поверх очков с привычной иронией.
— Обычные люди? — я покачала головой. — Это родители будущего мужа нашей единственной дочери! Ты понимаешь, какое это событие?
— Понимаю, — протянул он, складывая газету. — Но у тебя, по-моему, масштаб бедствия сильно преувеличен. Ты дом драишь третий день подряд. Даже шторы постирала, хотя они висели всего месяц.
Я вздохнула. Он, как всегда, ничего не понимает. Для него всё просто: пришли гости — посидели, ушли. А я знала: это экзамен. Сваты приедут не просто так, а «по всем правилам», как сказала Аня. Со сватовством. Согласитесь, это звучит серьёзно.
Аня появилась в дверях кухни, теребя кончик своей длинной светло-русой косы. В ней всегда была эта девичья застенчивость, хотя характер у дочери твёрдый.
— Мам, ну ты не переживай так, — сказала она, слегка смутившись. — Дмитрий очень хотел, чтобы всё было «по-настоящему». Его родители такие… традиционные.
Я внимательно посмотрела на неё. В её глазах плясали искорки. Вот оно, настоящее счастье — когда дочь любит и любима.
— Конечно, милая, — улыбнулась я. — Пусть приезжают. Когда?
— В субботу, к двум. — Аня улыбнулась, но я заметила её напряжение. Она-то тоже понимала, насколько это важно.
Суббота. Два часа дня. Я отметила в календаре и мысленно включила обратный отсчёт.
***
Следующие два дня превратились в марафон подготовки. Я мыла, стирала, полировала, готовила. Даже сервиз из шкафа достала — тот самый, с позолотой, что нам подарили на свадьбу. «Пусть думают, что мы люди солидные», — шептала я себе, аккуратно расставляя тарелки.
Виктор ворчал:
— Галя, у нас не приём в Кремле.
— Не мешай, — отрезала я. — Лучше сам сходи в магазин, купи рыбу. Хочу сделать заливное.
— Рыбу? — он скривился. — Да кому сейчас нужно это заливное?
— Мне нужно! — твёрдо сказала я.
Я хотела, чтобы всё было идеально. Это ведь наша первая встреча.
***
И вот суббота. Часы показывали без пяти два, когда раздался звонок в дверь. Всё готово: на столе — селёдка под шубой, оливье, блинчики с мясом, домашние пирожки. В гостиной — цветы в вазе, свечи. Даже покрывало на диване свежее.
Я открыла дверь — и на пороге стояли они.
Валерий Павлович и Светлана Аркадьевна.
Он — высокий, грузный, с густыми усами и уверенной осанкой. Голос — гулкий, будто он привык командовать. Она — миниатюрная, с рыжеватыми волосами и внимательными глазами. В руках — букет роз, упакованный в блестящую бумагу.
— Добрый день, дорогие! — прогремел Валерий Павлович. — Пришли к вам с добрыми намерениями!
— Здравствуйте-здравствуйте, — добавила Светлана Аркадьевна с улыбкой.
Я отступила, пропуская их в квартиру, и почувствовала, как сердце колотится. «Вот и началось», — мелькнуло у меня в голове.
— Проходите, проходите! — поспешила я. — Садитесь за стол, угощайтесь.
Аня и Дмитрий уже ждали в гостиной. Они держались за руки, и в их взглядах читалась та самая нежность, ради которой всё это затевалось.
Мы расселись за стол. Разговор лился сам собой. Валерий Павлович оказался любителем историй — то про рыбалку, то про службу в армии. Светлана Аркадьевна его мягко поправляла, когда он слишком увлекался:
— Валера, ну какая щука в двенадцать килограмм? На пять она была, на пять!
Смех, шутки, рассказы. Всё шло как по маслу. Я ловила себя на мысли: «Может, зря я переживала?»
Но когда разговор зашёл о дороге, Валерий Павлович вдруг посмотрел в окно и сказал:
— Батюшки, уже темнеет. А нам ещё обратно ехать…
Я заметила, как Аня сжала руку Дмитрия. В её глазах мелькнуло беспокойство: «Мам, сделай что-нибудь».
И я сделала.
— А почему бы вам не остаться у нас с ночёвкой? — предложила я. — У нас есть гостевая спальня, всё готово.
Светлана Аркадьевна всплеснула руками:
— Да вы такие гостеприимные! Правда, Валера?
— Конечно! — довольно кивнул он.
Я повела их в гостевую комнату. Там было всё: новое покрывало цвета топлёного молока, свежие полотенца, шоколад в вазочке, цветы в вазе. Я хотела, чтобы они почувствовали себя как в хорошем отеле.
— Располагайтесь, чувствуйте себя как дома, — сказала я.
И только в тот момент, когда закрыла за ними дверь, во мне что-то дрогнуло. «А вдруг зря я их оставила?» — мелькнуло сомнение. Но я тут же отмахнулась. Всё должно пройти идеально. Ради Ани.
Я проснулась раньше будильника — от звука воды. Шум шёл из ванной, ровный и уверенный, как марш. «Проснулись», — решила я и, накинув халат, пошла на кухню ставить чайник. В доме стоял запах вчерашних духов Светланы Аркадьевны — сладковатый, вязкий, он держался в коридоре, как гость, который не спешит уходить.
Виктор уже сидел за столом и, нахмурившись, рассматривал пол у входной двери.
— Ты чего там выискиваешь? — спросила я, скидывая с плиты крышку.
— Следы, — сказал он. — Мокрые. С вечера не было — я точно помню. А теперь от коврика к коридору тянутся.
Я наклонилась. На линолеуме отпечатались расплывшиеся пятна — будто кто-то, не вытерев ноги, бродил туда-сюда. «Да мало ли», — попыталась я мысленно отмахнуться. — «Чужой дом, устали, промахнулись с тапочками».
— Завтрак давай накроим, — сказала я, чтобы отвлечься. — Блины подогрею, творог есть, варенье малиновое.
Мы работали молча. Я разложила тарелки, достала салфетки с тонким голубым узором. Всё должно быть красиво. У меня всегда так: если всё красиво — значит, всё под контролем.
Когда чайник свистнул, вода в ванной неожиданно стихла, хлопнула дверь, и в коридоре наполнилось шуршанием. «Ну ладно», — сказала себе я. — «Люди отдыхают, мы — хозяева, мы обязаны быть терпеливыми».
После завтрака, который прошёл почти образцово — Валерий Павлович восторженно хвалил мои блинчики, а Светлана Аркадьевна с интересом расспрашивала про малину, — молодые увели родителей гулять по набережной. Ушли шумно, радостно, оставив за собой запах духов и чуть приоткрытое окно на балконе.
— Наконец-то тишина, — выдохнул Виктор, закурчав нос над кружкой.
— Нужно прибраться, — сказала я, чувствуя, как по спине ползёт беспокойство. — Пока их нет.
Первым делом я пошла в ванную — заменить полотенца и проверить, не забыли ли что-нибудь. На пороге меня остановил запах дешёвого ментола, смешанный с каким-то химическим ароматом клубники. Белые кафели блестели неравномерно — на них легла мутная плёнка. Я провела пальцем: под ним осталась серая дорожка, как на стекле после дождя.
Ванна была в пятнах — будто её натирали чем-то, что расплавилось и застыло снова. На дне лежала комком пресловутая «чудо-мочалка», превращённая в серую жвачку. На полке рядом с моими аккуратно выставленными флаконами стоял их шампунь — огромная бутылка «Экстра-объём. Клубника-киви». Крышка залипла, полосы потёков тянулись до самого края. Рядом — наш гель для душа, открытый и, судя по пустоте, щедро израсходованный.
Я сложила мокрые полотенца в корзину. Одно было в косметических разводах, другое — пахло чем-то, отчётливо аптечным. «Ничего, — уговаривала я себя. — Случается».
Дверь в туалет я открыла с мыслью: проверить бумагу, заменить освежитель. И застыла.
По ободку унитаза шла тонкая трещина — как молния на летнем небе. Если присмотреться, она расходилась паутинкой к креплению сиденья. Держатель для бумаги валялся на полу, два самореза торчали из плитки, как зубы. Я осторожно коснулась фарфора — он отозвался сухим, хрупким знаком.
— Виктор! — позвала я. Голос почему-то сорвался на шёпот. — Иди сюда, пожалуйста.
Он вошёл, наклонился, провёл рукой по трещине и присвистнул:
— Это надо было хорошенько шарахнуть, чтобы так пойти. Само не лопается. И кронштейн сорвать… — Он покачал головой. — Что они тут делали, вольную борьбу?
Я попыталась возразить:
— Может, было надколото, а мы не заметили? Или крепление давно шаталось…
— Галя, — спокойно, но твёрдо сказал он, — ещё вчера всё было в порядке. Я сам менял прокладку месяц назад — глядел вдоль и поперёк. Это сделали сегодня.
Я молчала, потому что спорить было не с чем. Где-то глубоко зашевелилось маленькое чувство — не злость даже, а обида за дом. Дом — это же мы, наша аккуратность, наши привычки, наш порядок. Когда ломают вещи — ломают часть тебя.
Я пошла менять постель. Открыла дверь — и услышала короткий сдавленный звук, будто воздух вышел из меня одним махом.
Посреди простыни — длинный рваный шов, словно кто-то резанул ножом и потянул. На покрывале цвета топлёного молока расплылось коричневое пятно. По форме это была растаявшая шоколадная конфета — та самая, которую я положила в вазочку «как в отеле». В углу возле комода поблёскивали осколки стекла. Я узнала рамку с нашей семейной фотографией — мы трое на море, солнце, смешные соломенные шляпы. Лица осыпались на пол дроблёным сахаром.
— Ты только посмотри… — сказала я, но голос сорвался. — Господи, ну как так?
Виктор вошёл, замер на пороге. Я видела, как напряглись мышцы на его скулах.
— Это уже перебор, — глухо произнёс он. — Сломать — бывает. Но ведь можно хотя бы сказать. Мы свои, не чужие.
Я присела на край кровати и вдруг ощутила усталость — густую, как кисель. Сколько я тянула эту «идеальность», сколько натирала, выравнивала, подгоняла — и всё разбилось о чью-то небрежность. Не злость даже — небрежность, уверенность, что «оно само как-нибудь».
— Может, они хотели признаться, да стыдно? — попыталась я спасти картину мира. — Скажут после прогулки…
Виктор посмотрел на меня печально:
— Галя, взрослые люди не прячут глаза за прогулкой. Взрослые люди говорят: «Извините, мы разбили». И дальше уже вместе решают.
Мы молча собрали осколки, сняли простыню, предметно занялись пятном на покрывале. Хозяйственное мыло, кипяток, уксус — вся химия нашего брака. Пятно блекло, но не сдавалось.
Я поймала себя на странной мысли: «Аня». Вот кто услышит первым. И мне стало больно заранее — не за унитаз, не за рамку. За то, что дочери придётся увидеть в родителях любимого человека не только «добрых, традиционных», а — живых, со всеми их «можно и так».
Они вернулись в начале второго — шумные, довольные. Светлана Аркадьевна втащила пакет со сувенирами, Валерий Павлович держал в руках магнит с маяком размером с блюдце и смеялся:
— Видали, Виктор, какой маячище! На холодильник — и всё, корабли в нашем доме больше не собьются!
Я подала суп и тефтели, салат «Столичный» и клюквенный морс. Наблюдала: взгляд, жест, интонация. Ни тени неловкости. Ни единого «Мы тут, кажется…» Просто обед с хорошим аппетитом.
После компота Валерий Павлович, довольно откинувшись, сказал:
— Галина Михайловна, ну рай у вас, не дом. А что, может, ещё ночку у вас? Так славно всё, душевно.
Внутри меня что-то щёлкнуло. Виктор глянул на меня, я — на него. Он откашлялся и спокойно, без тени раздражения, произнёс:
— Увы, не получится. У нас на вечер встреча со старыми друзьями. Давно обещали.
И я впервые за день почувствовала рядом со спиной стену — не от обиды, а от того, что мы с ним вдвоём.
Лица гостей слегка вытянулись, но минутой позже Валерий Павлович уже громыхал благодарностями:
— Как скажете, хозяева. И так приютили, на века запомню!
Светлана Аркадьевна обняла меня крепко, сладко шепнула «мы к вам ещё» и уже в коридоре украдкой глянула на зеркало, поправила помаду.
Когда дверь закрылась, в квартире повисла странная тишина — густая, как если бы выключили не звук, а сам воздух.
— И как мы… дальше? — спросила я шёпотом. — Свадьба, разговоры, внуки…
— По-честному, — ответил Виктор. — С нами — по-честному. И без ночёвок.
Телефон завибрировал тут же, будто услышал нас.
— Мам, ну как? — голос Ани звенел надеждой. — Им так у вас понравилось! Говорят, вы невероятные!
Я закрыла глаза. Слова стояли в горле, как кость.
— Всё хорошо, доченька, — сказала я тихо. — Мы тоже… впечатлены.
Положив трубку, я встретилась взглядом с Виктором. Он кивнул:
— Ради Ани, — сказал он.
— Ради Ани, — повторила я.
Мы молча расправили новую простыню, завязали мусорный пакет, нашли в ящике запасной держатель для бумаги. Я включила стиральную машину — та заурчала, как кот, которому наконец дали покой.
Дом постепенно возвращался к себе — не к идеальности, нет, — к честной, чуть поцарапанной нормальности. К жизни, где вещи ломаются, люди ошибаются, а ты в ответ не сочиняешь легенду, а делаешь, что нужно.
Перед сном я ещё раз заглянула в гостевую. Новая рамка пока стояла пустой. Я поставлю туда другую фотографию — не «мы на море», а «мы дома»: я, Виктор и Аня на кухне, с пирогом и смешными носами от муки. Эти лица точно не разобьются о чью-то неловкость.
И всё же внутри жила маленькая тревога: предстояли разговоры. Наши семьи уже связаны, как нитки в одной иголке. И если кто-то тянет слишком резко — ткань рвётся.
В тот вечер мы с Виктором сидели на кухне дольше обычного. Стаканы с чаем остыли, ложки утонули в янтарной густоте, но мы даже не заметили. Разговор шёл не о делах и не о новостях — о нашем доме, о визите, о том, что теперь делать дальше.
— Значит, договорились, — подвёл итог Виктор. — Детям ни слова.
— Конечно, — кивнула я. — Зачем Аню расстраивать? Она ведь счастлива, что всё прошло «идеально».
Мы переглянулись. В этой тишине было больше согласия, чем в любых словах. Да, мы решили молчать. Пусть этот унитаз, треснувшее стекло и простыня станут нашей тайной, закопанной глубже, чем любая семейная обида.
Но внутри меня жила тревога. Я чувствовала, как она скребётся, как кошка, которой не дают выйти.
На следующий день мы пошли в магазин сантехники.
— Ну что, какой берём? — спросил Виктор, обводя глазами ряд одинаково белоснежных чаш.
— Надёжный, — отрезала я. — Чтобы хоть на слона садись.
Продавец — молодой парень с усами и бейджиком «Сергей» — оживился:
— Вот эта модель! Десять лет гарантии. Армированный фаянс. Хоть танк ставьте сверху.
Виктор посмотрел на меня и усмехнулся:
— Тебе и правда танк нужен?
— Мне нужна уверенность, — буркнула я, отворачиваясь к витрине с держателями для бумаги. — Чтобы больше никаких «трещин».
Мы купили унитаз, держатель и ещё — по моей инициативе — новое постельное бельё. «Чтобы стереть память», — подумала я.
Уже вечером телефон зазвонил. На экране — её имя.
— Галина Михайловна! — раздался звонкий голос. — Как вы там? Всё ли понравилось?
Я сжала трубку. В голове замелькали слова, которые хотелось выкрикнуть: «А унитаз вам понравился? А рамку? А простынь?» Но губы произнесли другое:
— Всё хорошо, Светлана Аркадьевна. Мы очень рады, что вы приехали.
— И мы рады! — защебетала она. — Валера до сих пор вспоминает ваши блинчики. Говорит, таких нигде не ел!
Я закрыла глаза. «Блинчики, значит…»
— Очень приятно, — ответила я и попрощалась.
Виктор молча наблюдал за мной, пока я ставила телефон на стол.
— Ну? — спросил он.
— В восторге они, — ответила я, стараясь улыбнуться. — От блинчиков.
Мы засмеялись оба. Смех был короткий, сухой, но всё же смех.
Через несколько дней Аня позвонила:
— Мам, а Дмитрий сказал, что родители немного… ну, удивились. Говорят, у вас в ванной пол очень скользкий.
Я сглотнула.
— Серьёзно? — удивилась я. — Странно, мы там каждый день ходим.
— И ещё, — продолжила Аня, — папа Дмитрия шутил, что у вас постельное бельё «какое-то хрупкое». Мол, простынь чуть не разошлась по шву.
Я посмотрела на Виктора. Он поднял брови и сжал кулаки.
— Ну, бывает, — выдавила я. — Может, попалось неудачное.
— Мам, ты не обижайся, ладно? — сказала Аня. — Они всё это с улыбкой говорили.
Я заверила дочь, что «не обижаюсь». Но внутри всё кипело. У них хватило смелости обсуждать нас — но не хватило честности признаться прямо.
В ту ночь я долго лежала без сна. Рядом спокойно посапывал Виктор. Я думала: а не в нас ли дело? Может, это мы слишком щепетильные? Может, нужно проще относиться к вещам?
Но потом я вспоминала, как аккуратно мы с Виктором всегда жили. Как даже Аня с детства знала: книжки — на полку, чашку — в мойку, чужое — береги. И понимала: нет, дело не в нас. Дело в уважении. Или в его отсутствии.
Я вспомнила, как мама когда-то говорила: «Чужой человек сразу покажет, кто он. Смотри не на слова, а на следы, что остаются после него в твоём доме».
Следы. У нас они остались слишком явные.
Валерий Павлович вернулся домой в приподнятом настроении. Снял пиджак, повесил его на стул и первым делом плюхнулся в своё продавленное кресло перед телевизором. Светлана Аркадьевна засуетилась на кухне — чайник, тарелки, остатки пирога со вчерашнего дня.
Но чем дольше они сидели в своей тесной двухкомнатной квартире, тем сильнее менялось настроение. Вначале восторг — «хозяева такие радушные, стол шикарный» — постепенно уступал место привычной придирчивости.
— Ну что, Света, — сказал Валерий Павлович, прибавляя громкость на пульте. — Вроде всё хорошо прошло, да?
— Хорошо-то хорошо, — вздохнула она, садясь рядом. — Но знаешь, у меня осадочек остался.
— Какой ещё осадочек? — удивился он.
— А ты ванну у них видел? Скользкая, хоть кувырком катись. Я чуть не упала! А мочалка моя в серую жижу превратилась, еле отмылась. Это ж чем они моют?
Валерий Павлович хмыкнул:
— Да-да, заметил. И унитаз какой-то ненадёжный. Сел — и уже треснул. В нормальном доме такого быть не должно.
— Постельное бельё тоже, — подхватила Светлана Аркадьевна. — Я только прилегла, а оно как будто порвалось. Ткань тонкая, дешёвая.
— И шоколадка эта! — воскликнул Валерий Павлович. — Кто ж кладёт сладости на кровать? Я не заметил и сел прямо на неё. Всё в пятнах.
Они переглянулись — и оба вздохнули.
— А ведь они на нас смотрели как-то… — задумчиво сказала Светлана Аркадьевна. — Словно мы что-то не так сделали.
— Ну вот ещё! — фыркнул муж. — Это они не так сделали. Надо нормально готовиться к гостям. У них рамки стеклянные ставят в гостевой! Я локтем задел, а оно и вдребезги. Разве это нормально?
— Да уж, — согласилась жена. — И блинчики их… ну так себе, честно говоря. У тебя лучше получаются.
— Точно, — оживился Валерий Павлович. — Вот у тебя блины — пальчики оближешь. А там — тесто тестом.
С каждой новой фразой они будто подгоняли друг друга, строили стену из претензий. Всё, что ещё утром казалось милым и гостеприимным, теперь представлялось некачественным, неудобным, недостойным.
Вечером позвонил Дмитрий. Голос его звучал оживлённо:
— Ну как вам Галина Михайловна и Виктор Сергеевич? Понравились?
Светлана Аркадьевна и Валерий Павлович переглянулись. Она чуть колебалась, но муж решительно взял инициативу:
— Сынок, скажем честно: люди они… странные. Вроде приветливые, но дом какой-то ненадёжный. Унитаз трескается, бельё рвётся. Даже на второй день не оставили! У них, видите ли, дела.
В трубке повисла пауза.
— Но… они же сказали, что всё прошло прекрасно, — осторожно заметил Дмитрий.
— Они-то вежливые, — отрезал отец. — Но мы-то видим, как всё на самом деле.
— Пап, ну они старались… — начал было сын, но Валерий Павлович не дал договорить:
— Пусть стараются лучше. Мы своих детей просто так не отдадим!
После звонка Светлана Аркадьевна поставила чашку на стол и задумчиво сказала:
— Может, мы зря так резко? Всё-таки они люди немолодые, может, устали.
— Нет уж, — отмахнулся Валерий Павлович. — Пусть знают, что нам не всё равно. А то строят из себя идеальную семью.
Светлана пожала плечами, но в её глазах мелькнула тень сомнения. Всё-таки Галина обнимала её тепло, а Виктор показался человеком порядочным. Но слова мужа звучали громко, уверенно — и заглушили её внутренний голос.
Лёжа ночью в постели, Светлана Аркадьевна долго не могла уснуть. Перед глазами вставала Галина, её усталые глаза, аккуратно заправленная постель, шоколадка в вазочке. Всё это было таким старательным, почти трогательным.
«Может, и правда мы были неловки? Может, и правда переборщили?» — думала она.
Но рядом уже храпел Валерий Павлович, уверенный в своей правоте. И стыд растворился в привычке: проще обвинить других, чем признать собственную неаккуратность.
Аня сидела на подоконнике своей комнаты, обняв колени. Внизу двор шумел — дети гоняли мяч, машины сигналили, бабушки переговаривались на лавочке. Но Аня не слышала ни звука. В голове крутились слова, сказанные ей Дмитрием накануне.
— Понимаешь, — говорил он, — папа с мамой вернулись какие-то раздражённые. Сначала вроде довольные, а потом начали ворчать. То ванна у вас скользкая, то постельное бельё «тонкое». Даже сказали, что унитаз треснул.
Аня покраснела тогда до корней волос.
— Что? — вырвалось у неё. — Не может быть!
— Я сам удивился, — Дмитрий развёл руками. — Но отец упёртый: если что-то ему не понравилось, спорить бесполезно.
— А мои родители… — Аня вспомнила звонок мамы. Голос был нарочито спокойным, но Аня чувствовала: что-то скрывается. — Они тоже как-то странно себя вели. Говорят, всё прошло отлично, но глаза у мамы были усталые.
Она прижалась лбом к холодному стеклу. Ей было обидно. Она так мечтала, что семьи подружатся. Что сватовство станет началом чего-то большого, тёплого. А вместо этого — одни упрёки, тайные недовольства и недосказанность.
Встретившись вечером, они гуляли по набережной. Весенний воздух был сырой, от реки тянуло прохладой.
— Знаешь, Ань, — сказал Дмитрий, останавливаясь у фонаря, — я не хочу, чтобы наша жизнь зависела от того, как там родители делят унитазы и простыни.
Аня вскинула на него глаза:
— И я не хочу. Но что делать? Свадьба без родителей — это же неправильно.
— А может, и правильно, — спокойно сказал он. — Главное, что мы вместе. Хочешь — распишемся тихо. Без шумных застолий, без ночёвок и визитов. Просто поедем в другой город, там мне как раз работу предлагают.
У неё перехватило дыхание. С одной стороны, мечта всей жизни — белое платье, гости, тосты, фотографии. С другой — страх, что родители будут выяснять отношения прямо за свадебным столом.
— Ты серьёзно? — спросила она.
— Более чем. Я хочу семью с тобой. А не войну сватов.
Её сердце дрогнуло. Она посмотрела на реку, где огни отражались длинными дорожками, и вдруг поняла: да, он прав.
— Давай, — сказала Аня тихо, но твёрдо. — Давай просто распишемся.
Через неделю Аня позвонила матери.
— Мам, мы с Димой решили… свадьбы не будет. Мы просто распишемся и уедем. У него хорошая работа в другом городе.
На том конце повисла тишина. Потом голос Галины дрогнул:
— Аня, ты уверена? Это же так неожиданно…
— Уверена, — твёрдо сказала дочь. — Я не хочу, чтобы вы ссорились с его родителями. Я знаю, у вас всё не так гладко.
Галина закрыла глаза. Дочь догадалась. Значит, все их усилия скрыть правду — впустую.
— Ладно, — прошептала она. — Если вы так решили, мы поддержим.
В тот же день Дмитрий сообщил новость своим родителям.
— Что? — возмутился Валерий Павлович. — Какая ещё «без свадьбы»? Я что, костюм зря из химчистки забрал?
— Папа, хватит, — устало сказал Дмитрий. — Мы не хотим вашей войны с тёщей и тестем. Поэтому всё будет тихо.
Светлана Аркадьевна нахмурилась, но промолчала. В глубине души она понимала: сын прав.
В тот вечер Галина сидела в гостиной, держа в руках пустую рамку — ту, что ещё недавно разбили. В неё так и не вставили новое фото. Виктор читал газету, но глаза его бегали по строкам без толку.
— Ради Ани, — сказала Галина тихо. — Пусть будет так, как они решили.
Виктор кивнул.
А в это время в другом городе Светлана Аркадьевна лежала без сна, слушая, как Валерий Павлович ворочается рядом. Он ворчал сквозь сон:
— Всё бы хорошо, если б не эти сваты… Всё из-за них…
И только она знала: дело не в сватах, а в их упрямстве и неумении признать вину. Но сказать это вслух она не решалась.
После разговора с Аней в доме стало необычно тихо. Даже часы на стене тикали мягче, чем обычно. Галина чувствовала, что внутри образовалась пустота: она так мечтала о свадьбе, о шумном застолье, о танцах, о тёплых словах. Казалось, это станет апофеозом её материнства — отдать дочь замуж «как положено». А теперь всё свелось к печати в паспорте и чемоданам.
Она сидела в гостиной и перебирала старые альбомы. На фотографиях — их собственная свадьба: скромная, деревенская, но искренняя. Виктор в широком пиджаке, она в белом платье, сшитом тётей портнихой. Тогда никто не думал о дорогих ресторанах, но было ощущение праздника.
— Видишь, Виктор, — сказала она, показывая фото. — Аня лишается всего этого.
Муж пожал плечами:
— Зато не будет скандалов. Я не хочу, чтобы за нашим столом кто-то ломал мебель или спорил, чьи блины вкуснее. Пусть лучше будет тихо.
Галина кивнула, но на душе было тяжело. Она понимала: виной всему их «договор молчания». Может, если бы они рассказали Ане правду, если бы всё обсудили открыто, можно было бы найти выход. А теперь дочь решила за них обоих.
Виктор, хоть и казался спокойным, тоже переживал. Внутри у него грызло чувство мужской вины: не уберёг дом, не защитил семью от этой неуклюжей бурной волны. Но он не показывал этого, пряча всё за ворчанием и сухими репликами.
В семье Дмитрия ситуация развивалась иначе. Валерий Павлович сначала бушевал:
— Как это — без свадьбы? А что соседи скажут? Я что, зря друзьям хвастался?
Он ходил по квартире, шумно топая, как медведь в берлоге, и каждый раз находил новый повод для упрёков.
— Это всё они, — твердил он. — Эти сваты! Они специально так сделали, чтобы нас унизить.
Светлана Аркадьевна пыталась его успокоить:
— Валера, ну перестань. Ребята сами решили.
— Сами? — взревел он. — Да это она, эта Галина, вбила в голову своей дочке: мол, лучше тихо.
Светлана вздохнула. Она знала: спорить бесполезно. Но в глубине души её мучило другое. Она помнила, как Галина оставила им шоколадку на тумбочке, как заботливо сложила полотенца. И стыд сжимал её сердце: ведь именно они всё это испортили. Но сказать мужу об этом она не могла.
Прошли недели. Аня с Дмитрием уехали в другой город. Родители получили лишь фото из ЗАГСа: двое влюблённых, скромные кольца, улыбки.
Галина расплакалась, рассматривая снимок. Виктор обнял её за плечи и сказал:
— Не плачь. Главное, что она счастлива.
Она кивнула, но сердце всё равно болело.
У Валерия Павловича реакция была другая. Он посмотрел на фото и буркнул:
— Что за свадьба без застолья? Смешно.
Светлана Аркадьевна промолчала. Она лишь тихо убрала фото в рамку и поставила на комод. Ей хотелось радоваться, но вместо этого она чувствовала груз.
У Галины и Виктора решение дочери стало уроком: иногда молчание разрушает сильнее, чем откровенный разговор. Они поклялись друг другу: больше никогда ничего не скрывать от Ани.
А у Валерия Павловича и Светланы Аркадьевны урока как будто не было. Он продолжал оправдывать себя и перекладывать вину, она — молчать. Но ночами Светлана не спала, думая: «А если бы мы тогда извинились? Если бы признали ошибки? Может, дети сыграли бы свадьбу, как мечтали?»
Эти мысли она никому не открывала. Даже самой себе вслух не признавалась.
Прошёл год. Аня и Дмитрий жили в другом городе. Он устроился инженером в крупную компанию, она преподавала в художественной школе. Они снимали небольшую квартиру в доме старой постройки: скрипучие полы, низкие потолки, но зато — своё пространство, своя жизнь.
Они редко приезжали домой. Работы было много, да и поездки утомляли. Но фотографии, которые они присылали родителям, показывали: они счастливы. Улыбки на лицах, прогулки в парках, небольшие поездки к морю.
В доме Галины и Виктора стало тише. Иногда тишина гнетущая, иногда — спокойная. Новая рамка с фотографией Ани и Дмитрия стояла на комоде в гостиной. Галина каждый раз, проходя мимо, задерживала взгляд.
Виктор всё чаще стал помогать по хозяйству. Словно чувство вины за то, что их молчание когда-то подтолкнуло дочь к такому решению, заставило его быть внимательнее. Он сам предлагал помыть посуду, сходить в магазин, починить полку.
Они стали ближе. Иногда вечерами садились вместе и говорили откровенно, как раньше не делали. Галина понимала: хоть свадьбы и не было, дочь всё равно счастлива. И это важнее.
Совсем другая атмосфера царила у сватов. Валерий Павлович по-прежнему ворчал, особенно когда соседи вспоминали о свадьбах детей и показывали фото пышных банкетов.
— А у нас, — бубнил он, — всё украли. Без свадьбы обошлись. Ну и зачем так жить?
Светлана Аркадьевна молчала. Но в её сердце копился груз. Она вспоминала гостевую спальню у Галины, шоколадку, постель, рамку с фотографией. Ей было стыдно. Она понимала: их поведение тогда стало началом трещины, которую потом никто не захотел залатать.
Иногда она пыталась мягко сказать мужу:
— Может, не стоило тогда так строго судить их?
Но он лишь отмахивался:
— Это они виноваты. Мы тут при чём?
И разговор заканчивался.
Осенью Аня и Дмитрий всё-таки приехали погостить. Сначала — к Гале и Виктору. Два дня смеха, объятий, разговоров до полуночи. Дом ожил. Галина снова готовила пирожки, Виктор показывал зятю свой гараж.
Потом настал визит к родителям Дмитрия. Светлана Аркадьевна накрыла скромный стол, Валерий Павлович нарочито весело встречал молодых. Но в его словах чувствовалась колкость:
— Ну что, молодые, хоть унитазы новые поставили в своей квартирке?
Аня смутилась. Дмитрий резко посмотрел на отца:
— Папа, хватит.
Повисла тишина. Светлана Аркадьевна попыталась перевести разговор, но неприятный осадок остался.
Вечером, вернувшись в свою квартиру, Аня сказала мужу:
— Я всё поняла. Наш дом там, где мы вдвоём. А родители… они останутся родителями. Но в нашу жизнь мы будем впускать только то, что делает нас сильнее.
Дмитрий обнял её. И в этом объятии не было ни тени сомнений.
Галина ещё долго думала о том визите. Она поняла: свадьба — это лишь форма. А суть — в том, как люди относятся друг к другу. Иногда лучше скромная роспись и любовь, чем роскошный банкет и склоки.
Светлана Аркадьевна тоже думала. Но признать себе, что в их семье не хватило честности, она так и не смогла.
И, может быть, именно в этом и была главная разница между двумя семьями: одни сделали выводы и стали ближе, а другие продолжили искать виноватых.
А Аня и Дмитрий жили своей жизнью, в которой место для обид прошлого постепенно исчезало. У них впереди были новые дороги, новые мечты и новые страницы — без унитазов, трещин и разбитых рамок.