В городке, утопающем в зелени лип и акаций, стояла непривычная для начала июня жара. Воздух над мостовыми колыхался маревом. Пыльным маревом.
Немилосердно палило солнце, выжигая последнюю сочность из уже поблёкшей травы на газонах. В такие дни жизнь в провинциальном городишке замирала, замедляла свой бег, словно старая пластинка.
В небольшом доме на Октябрьской улице, в комнате с плотно зашторенными окнами, царил полумрак и относительная прохлада.
За старинным, покрытым потёртым сукном столом сидел Пётр Иванович. Он с наслаждением, растягивая удовольствие, потягивал из гранёного стакана холодный квас. Рядом лежала раскрытая книга — томик Чехова, подарок его покойной жены Веры.
Он прочёл сегодня утром фразу, которая засела в сознании, словно заноза, и не давала покоя: «Мне нестерпимо хочется есть, пить, спать и разговаривать о литературе, т. е. ничего не делать и в то же время чувствовать себя порядочным человеком».
Пётр Иванович отодвинул стакан, откинулся на спинку стула и задумался. Как же это знакомо, как точно подмечено! Он снова, уже в который раз, мысленно примерил эти слова на себя.
Вот он, сидит в прохладе, пьёт квас, приготовленный по бабушкиному рецепту, наслаждается покоем и тишиной. Ничего не делает. И при этом… да, чёрт возьми, он чувствует себя порядочным человеком!
Он честно прожил жизнь, вырастил детей, никому не сделал зла. А теперь он имеет полное право на покой, на безделье, на разговоры о высоком.
Его размышления прервал настойчивый стук в дверь. Пётр Иванович вздохнул, нехотя поднялся и пошёл открывать.
На пороге стояла его соседка, Анфиса Павловна, женщина лет шестидесяти, с властным взглядом и навсегда застывшим на лице выражением лёгкой обиды на весь белый свет.
— Пётр Иванович! — начала она без предисловий, с порога. — Опять ваш тополь весь мусор сыпет на мой двор! И тень он мне на огород бросает, ничего не растёт! Надо его спилить!
Пётр Иванович молчал, глядя на неё и думая о том, как же прекрасно было бы сейчас сидеть в кресле, пить квас и читать Чехова. Ничего не делать. Быть порядочным человеком.
— Вы что молчите? — наступала Анфиса Павловна. — Говорили же вам — спилить его?! Говорили! Он же старый уже, сухой. Того и гляди на дом рухнет во время грозы!
— Анфиса Павловна, — мягко начал Пётр Иванович. — Этот тополь ещё мой дед сажал. Лет ему, наверное, сто. Под ним мои дети играли, внуки сейчас играют. И тень он даёт спасительную в такую жару. А мусор… Ну, подметёте вы. Неужели так сложно?
— Легко вам говорить — подмети! — всплеснула руками соседка. — У меня спина болит, давление скачет! А вы тут в прохладе сидите, книжки читаете, без дела маетесь! Мужчина вы или нет? Хоть бы раз что полезное сделали!
Она развернулась и ушла, громко хлопнув калиткой.
Пётр Иванович медленно вернулся в комнату, к своему креслу и квасу. Но покой был уже нарушен. Слова соседки задели его за живое. «Без дела маетесь». «Хоть бы раз что полезное сделали».
Он взял в руки книгу, снова посмотрел на чеховскую фразу. «Ничего не делать и в то же время чувствовать себя порядочным человеком». И вдруг эти слова показались ему не такими уж мудрыми. Вернее, мудрыми, но… не для него. Не сейчас.
Он отложил книгу, вышел на крыльцо и посмотрел на тополь. Дерево и правда было старым, могучим. Его листва шелестела на ветру, создавая приятную тень. И правда — весь двор был усыпан мелкими веточками и семенами.
«А что, если она права? — подумал Пётр Иванович. — Сижу я тут, в своём уютном мирке, читаю умные книги, чувствую себя порядочным… А на самом деле?»
Он присел на ступеньку крыльца и задумался. Вспомнил свою жизнь. Работал он учителем литературы в местной школе. Считал свою профессию благородной — сеял разумное, доброе, вечное. Все его уважали, ценили.
Дети выросли, разъехались. Жена умерла. Он на пенсии. И вот уже несколько лет живёт в этом ритме — читает, пьёт чай или квас, иногда ходит на рыбалку, изредка наведываются внуки. И он искренне считал, что заслужил этот покой. Что он имеет право ничего не делать.
Но сегодня что-то перевернулось. Фраза Чехова, которая сначала показалась такой родной и понятной, вдруг предстала в другом свете. Неужели порядочность заключается в том, чтобы ничего не делать, предаваясь возвышенным мыслям? Или она в чём-то другом?
Его размышления прервал голос из-за забора:
— Дедуль, а можно к вам?
Это была маленькая соседская девочка, Катюша, лет семи. Она часто забегала к нему послушать сказки или просто посидеть рядом.
— Конечно, заходи, — улыбнулся Пётр Иванович.
Девочка открыла калитку и подошла к нему. В руках она держала потрёпанного плюшевого мишку.
— Мишка мой заболел, — объявила она серьёзно. — Его надо полечить. Вы же можете?
Пётр Иванович улыбнулся. Он часто «лечил» Катюшины игрушки — пришивал оторванные лапы, приклеивал глаза, чинил машинки.
— Конечно, могу. Давай его сюда.
Они уселись на крылечке. Пётр Иванович достал из кармана складной ножик, нашёл в сарае палку подходящего размера и принялся мастерить мишке новую лапу — старая совсем отвалилась.
Катя сидела рядом, затаив дыхание, и наблюдала за его работой.
— Вы всё умеете, дедуль, — с восхищением сказала она. — И книжки умные читаете, и игрушки чините…
Пётр Иванович замер с ножом в руке. Простые слова ребёнка вдруг прозвучали для него откровением.
«И книжки умные читаете, и игрушки чините».
Вот оно. Не «или», а «и». Можно ведь и то, и другое. Можно читать Чехова, разговаривать о литературе, чувствовать себя порядочным человеком… и при этом чинить игрушки, помогать соседям, делать простые, нужные вещи.
Он закончил мастерить новую лапу и аккуратно прикрепил её к мишке.
— Вот, готово! Твой пациент здоров, Катя, — торжественно протянул он игрушку девочке.
Та радостно вскрикнула, обняла мишку и Петра Ивановича. Быстро убежала домой, чтобы показать игрушку маме.
Пётр Иванович остался сидеть на крыльце. Он смотрел на свои руки — немолодые уже, с проступающими жилами, но ещё крепкие, умелые. Он посмотрел на двор, засыпанный тополиным пухом. Посмотрел на забор Анфисы Павловны.
Поднялся, решительно прошёл в сарай. Взял грабли, метлу и вышел во двор.
Он начал мести. Сначала нехотя, через силу, чувствуя сопротивление всего своего существа, привыкшего к покою и безделью. Но постепенно азарт работы начал захватывать. Он сгрёб в кучу тополиный пух, сухие ветки, прошлогодние листья.
Взял лейку и полил свои немного привядшие от жары цветы у крыльца. Потом заметил, что у Анфисы Павловны тоже цветы сохнут — она, видимо, забыла их полить утром.
Он постоял в нерешительности минутку, потом пожал плечами. Наполнил лейку водой и перелез через низенький забор. Быстро полил соседские георгины и петунии, стараясь сделать это как можно незаметнее.
Возвращаясь к себе, он увидел, как из дома вышла сама Анфиса Павловна. Она посмотрела на политые цветы, на прибранный двор, на него с лейкой в руках. На её лице было удивление.
— Спасибо, Пётр Иванович, — неожиданно тихо сказала она. — У меня с утра голова болит, совсем забыла про цветы. Завяли бы на жаре.
— Пустяки, — смутился он. — Разве это дело…
Он хотел было добавить что-то про тополь, но промолчал.
— Знаете, — не уходила Анфиса Павловна, — а тень от вашего тополя и правда спасительная. И шелестит он так… убаюкивающе. Пусть стоит.
Она повернулась и ушла в дом, на этот раз не хлопнув дверью.
Пётр Иванович вернулся к себе, поставил лейку на место, убрал грабли. Он чувствовал приятную усталость в мышцах, на лбу выступила испарина. Он снова сел на крыльцо, отдышался.
И тут понял, что испытывает странное, почти забытое чувство — удовлетворение от сделанной работы. Пусть маленькой, пусть незначительной, но полезной.
Он зашёл в дом, налил себе стакан кваса, взял томик Чехова. Снова открыл на той же фразе. «Ничего не делать и в то же время чувствовать себя порядочным человеком».
Улыбнулся. "Нет, Антон Павлович, - подумал он. - Вы, конечно, гений, и фраза эта прекрасна. Но, пожалуй, я с вами не согласен. Чувствовать себя порядочным человеком можно не вместо того, чтобы что-то делать, а вместе с тем. Можно и о литературе разговаривать, и квас пить, и дерево во дворе починить, и соседке помочь. И от этого чувство собственной порядочности становится только глубже".
Он отпил глоток кваса, поставил стакан и вышел на улицу. Подошёл к старому тополю, потрогал его шершавую кору.
— Ничего, дед, — прошептал он. — Стоишь ты тут и дальше стоять будешь. Будешь тень давать и шелестеть. А мусор твой я убирать буду. Не поленюсь.
Он вернулся в дом, с наслаждением растянулся на диване. Тело приятно ныло от непривычной физической нагрузки. Он закрыл глаза, собираясь немного вздремнуть.
Под шёпот листьев за окном, под мерное тиканье старых часов, засыпая, ему почудился одобрительный голос самого Антона Павловича: «Вот и прекрасно, коллега. Вот и прекрасно. Живите так».