Приветствую вас, друзья! С вами канал «Хотите Знать?» и я, его автор, Леонид Блудилин.
Звали её Агафья Андреевна Кузьменко. С юности она поражала и красотой, и лихим характером. Родилась в Киеве, в семье жандарма.
Правда, сам отец происходил из крестьян и вскоре вынужден был вернуться к земледельческому труду: службу в жандармерии он оставил не по своей воле. Красивый мужчина с сильным голосом, он всё чаще прикладывался к бутылке — и в итоге был уволен. Семья перебралась в село Песчаный Брод, где отец снова взялся за пахоту.
Несмотря на собственные слабости, дочь он любил и хотел дать ей хорошее образование. Агафья училась в киевской гимназии, но, оказавшись в сельской глуши, быстро заскучала. И решила побороть скуку весьма необычным образом — ушла в монастырь. Так в Красногорском женском монастыре на Полтавщине она приняла новое имя — Анфиса.
Казалось, впереди ждала тихая и благочестивая жизнь. Но судьба распорядилась иначе. Юную послушницу однажды увидел молодой барон Юрий Корф, чьи родительские имения находились неподалёку. Между ними вспыхнула стремительная, романтическая страсть. С помощью влюблённого барона Анфиса бежала из монастыря и помчалась в его родительский дом.
Однако там их ожидало разочарование: родители Корфа не разделили чувств сына и о браке и слышать не хотели. Вернуться в обитель после такого побега оказалось невозможно — монастырское начальство не простило дерзости. В итоге Анфиса вернулась к родителям и вновь села за книги.
Она окончила женскую семинарию с золотой медалью и по распределению получила место учительницы в селе Гуляйполе.
Там, в неспокойные годы революции, началась новая глава её судьбы. Именно здесь Агафья встретила анархиста Нестора Махно. Их знакомство началось вовсе не с нежности, а с любопытства и даже лёгкого конфликта.
К тому времени Махно уже успел побывать женатым — возможно, дважды, — и, расставшись с последней супругой, снова был свободен. Политическая и военная деятельность поглощала его целиком, но это не мешало ему прислушиваться к личным порывам. Услышав о молодой и красивой учительнице, он явился в школьную библиотеку за «умной» книгой, надеясь произвести впечатление.
Учительница книгу дала, но забрать домой не позволила: читай, мол, здесь. Слово за слово — и дело чуть не дошло до ссоры, а там, гляди, и до стрельбы. Но всё закончилось миром — и неожиданным сближением.
Осенью 1918 года они поженились.
Дальнейшая жизнь Агафьи Андреевны окутана противоречиями. По одной версии, она стала активной соратницей мужа, но действовала не с оружием в руках, а в мирном поле: занималась просвещением на землях, подконтрольных махновцам, отстаивала права женщин, участвовала в выпуске народной газеты. Она помогала организовывать лечение раненых и вела дневниковые записи текущих событий по просьбе самого Нестора. Вот один из её дневниковых фрагментов:
18 марта.
Провели митинг. Арестовали по доносу трёх человек, но местные греки решительно заступились за них, и мы освободили арестованных. Вскоре встретили Лашкевича. Встреча оказалась неожиданно радостной: все обнимали его, целовали, расспрашивали о побеге от коммунистов, делились нашими новостями. Но радость длилась недолго — разговор быстро перешёл к делу.
Когда Лашкевич покидал Гуляй-Поле во время рождественских праздников, он увёз с собой четыре с половиной миллиона общих денег. Его спросили о них. Он замялся и лишь уклончиво ответил: «Что вам рассказывать, всё равно не поверите…»
Тем временем к штабу начали подходить бывшие партизаны-греки, возмущённые его поведением. Они рассказывали, как Лашкевич прожигал жизнь, устраивая пиры и балы, щедро разбрасывался деньгами, делал дорогие подарки любовницам, платил им по двести тысяч за один визит. В итоге была создана комиссия для расследования. Допрос показал: из четырёх с половиной миллионов у него осталось лишь сто пять тысяч рублей.
Сделав отчёт, Лашкевич пригласил нас попробовать новое для нас греческое блюдо — черчери, или чебуреки. Я и Феня пошли к нему, Нестор же отказался и лёг спать.
19 марта.
Сегодня наши хлопцы снова отправились к Лашкевичу, чтобы забрать оставшиеся деньги, и хотели тут же арестовать его. Но, увидев его жалким и подавленным, решили повременить. Мы все вышли на улицу, вскоре появился и он. Подошёл к хлопцам, поздоровался, но те отвечали холодно и сухо.
Я старалась поддерживать разговор, поручала ему мелкие дела, прекрасно понимая, что этот человек будет через час расстрелян. Он вежливо извинился, отошёл и собрался идти домой. Тогда его подозвал Василевский, взял под руку и повёл. Лашкевича арестовали. Ему связали руки и вывели на площадь.
Гаврик, объяснив ему вину, поднял револьвер и спустил курок — осечка. Попытался снова — и снова осечка. Лашкевич бросился бежать. Повстанцы дали залп, но он всё ещё держался на ногах. Тогда за ним погнался Лепетченко и несколькими выстрелами из нагана сбил его с ног. Когда тот упал, Лепетченко подошёл, чтобы добить, но Лашкевич, глядя прямо ему в глаза, тихо произнёс: «Зато пожил…»
Существуют и другие свидетельства, по которым Галина принимала куда более активное участие в деятельности махновцев и сама была в крови по локоть. Говорят, что после того как её родное село захватили красные и расстреляли её отца, а затем, когда махновцы отбили деревню, она собственноручно зарубила женщину, донёсшую на её семью.
По некоторым данным, она вместе с Махно ходила в атаки, стреляла из пулемёта, а её «защита женщин» нередко оборачивалась кровью — казнью тех, кто в то неспокойное время занимался насилием. При этом наказанию подвергались и сами махновцы, если нарушали порядок.
Её боялись, но и уважали — называли «матушкой». Это была женщина убеждённая, оружия не страшившаяся. Однако привычка всё фиксировать в дневнике обернулась трагедией: попавший в руки красноармейцев, он стал для неё смертельным компроматом.
А затем настала эмиграция. Бежать пришлось в 1921 году, и с этого началось бесконечное скитание по чужбинам, включая и тюрьмы за границей. В 1922 году, в польской тюрьме, у Нестора и Галины родилась дочь Елена. С 1926 года семья обосновалась в Париже. Жили они тяжело, впроголодь. Галина не знала французского языка и могла устраиваться только на самую изнурительную и низкооплачиваемую работу. Махно пил, всё больше сдавал, и его стремительно разрушал туберкулёз. Немного помогали товарищи по анархистскому движению, но их помощь была скудной: трудно приходилось всем.
В 1927 году брак распался. Когда-то, выходя за Махно и разделяя его борьбу, Галина видела рядом с собой человека-легенду, «звезду», за которой шли толпы. Это заслоняло все различия в характерах, образовании и устремлениях. Но в эмиграции, когда его слава угасла, обнаружилось, что они чужие люди, сведённые вместе лишь обстоятельствами. Со временем Галина стала жестока с Нестором: высмеивала, издевалась. После развода она работала на обувной фабрике, подрабатывала уборщицей, прачкой, кухаркой и в одиночку растила дочь. В 1934 году Махно умер от болезни. Незадолго до его смерти Галина всё же пришла к нему в больницу.
Перед войной она жила на небольшое государственное пособие во Франции. Но с приходом немцев выплаты прекратили, и жизнь оказалась невыносимо тяжёлой. Елена уехала работать в Германию, и мать последовала за ней, надеясь найти заработок. Однако здоровья уже не было, работа попадалась лишь тяжёлая, и жили они в основном на средства дочери.
Галина тосковала по родине и мечтала о возвращении. Но возвращение оказалось трагическим. В 1945 году, после освобождения Берлина, мать и дочь были арестованы советскими представителями и отправлены в СССР. Обеих судили. Галину приговорили к восьми годам лагерей в Мордовии за её прошлую деятельность, отражённую в дневниках. Дневники сохранились, и даже свидетелей нашли. Елене назначили пять лет за работу на немцев — пусть и вынужденную, но признанную добровольной.
Отбыв наказание, они поселились в Казахстане. Елена осталась там жить и несколько раз вместе с матерью приезжала к родственникам в Гуляй-Поле. Людям предстала добродушная старушка с ласковой улыбкой, словно совсем и не та, что когда-то ходила в атаку с махновцами. Елена же так и не вышла замуж и не имела детей. Всю жизнь она проработала на тяжёлых, низкооплачиваемых работах.
Это было прямое следствие её происхождения. Стоило окружающим узнать, чья она дочь, — от неё отворачивались и мужчины, и работодатели. Никто не хотел связываться с «дочерью бандита». Судьба оказалась беспощадной: вихрь истории закрутил, выбросил, и всю жизнь пришлось расплачиваться за несколько лет бурной, угарной молодости её родителей.
Была у Галины красота, были способности, сила характера, но всё это скомкалось, пошло прахом. И в итоге почти нечего было вспомнить о прожитой жизни, кроме страха и утрат. Даже дочери её досталась горькая доля — расплачиваться за чужие ошибки.
Автор статьи: Леонид Блудилин