Солнце медленно опускалось за линию горизонта, окрашивая море в густо-оранжевые и розовые оттенки, будто кто-то пролил акварель на стекло. Воздух был тёплым, пахнущим солью и дорогим солнцезащитным кремом, а где-то неподалёку играла живая скрипка — один из музыкантов отеля зазывал туристов в ресторан.
Андрей сидел у бассейна, лениво вращая бокал с белым вином. На прозрачных стенках бокала оставались капли, отражая огни фонарей, которые только что зажглись вокруг. Он делал вид, что расслаблен, но взгляд снова и снова возвращался к Виктории.
Она плавала в бассейне, резво отталкиваясь от бортика. Её ярко-красный купальник бросался в глаза, а движения были лёгкими и уверенными. Несколько мужчин у бара не скрывали, что следят за ней — и Андрей ощущал в груди странную смесь. Гордость за то, что она рядом с ним. И вина — за то, что она рядом с ним.
Телефон завибрировал на столике. Андрей сразу узнал мелодию. Сердце ухнуло в пятки: на экране было имя Ольга. Его жена.
Палец завис над зелёной кнопкой. Несколько секунд он просто смотрел на экран, будто надеясь, что звонок сам прервётся. Но нет — звонок становился всё настойчивее. Он выдохнул и ответил.
— Привет, Оля. Как вы там?
На том конце повисла тягостная пауза. Потом голос жены, усталый и хрипловатый:
— Плохо, Андрей. Очень плохо. Мама опять почти не спала всю ночь, температура поднялась. Сегодня третий раз за неделю скорую вызывали.
Андрей прикрыл глаза. Горло пересохло, ладони стали влажными.
— Что врачи говорят? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— То же самое, — вздохнула Ольга. — Следить за давлением, таблетки каждые три часа. Я уже не помню, когда нормально спала. Андрей… когда ты вернёшься?
Он бросил быстрый взгляд в сторону бассейна. Виктория уже выбралась из воды и теперь смеялась над чем-то, что сказал бармен. Вода струилась по её плечам, и она выглядела такой живой, яркой, полной сил… совсем не такой, какой стала его жена.
— Через пять дней, как планировали, — медленно произнёс он. — Ты же знаешь, у меня тут важные переговоры.
— Знаю, — её вздох был тяжелее слов. — Просто очень тяжело одной.
— Ты справишься, — сказал он, слишком бодро, слишком фальшиво. — Ты сильная.
Ольга не ответила. Лишь коротко попрощалась и отключилась.
Андрей долго сидел с телефоном в руках. Пальцы дрожали. В голове мелькали образы: десять лет брака, пятнадцать лет вместе, начиная со студенческой скамьи. Их маленькая квартира в старом доме, свадьба, смех друзей, обещания «навсегда». И вот теперь — он, пятизвёздочный отель в Анталии, бокал вина и женщина, которую он знает всего полгода.
Осень прошлого года.
Андрей до сих пор помнил тот день.
В офис вошла Виктория. Новая маркетолог. Она словно принесла с собой запах свежего ветра: лёгкая, энергичная, с ослепительной улыбкой и заразительным смехом. В серых стенах отдела она сразу выделялась — словно яркая вспышка на чёрно-белой фотографии.
Сначала они задерживались на работе ради нового проекта. Потом — просто чтобы поговорить. Андрей удивлялся: как легко с ней делиться тем, о чём дома он уже давно молчал.
Ольга слушала его всё реже. Её жизнь превратилась в нескончаемую череду забот о матери, бесконечных ночей с градусником, лекарствами, врачами. Она стала другой — измученной, измождённой, словно жизнь высосала из неё все силы.
А Виктория смотрела на него с восхищением, смеялась над шутками, интересовалась его мнением о фильмах, книгах, музыке. И он тянулся к этому вниманию, как растение к свету.
Первый поцелуй был в такси после корпоратива. Горячие губы, запах её духов, смех, перешедший в шёпот. Андрей долго убеждал себя, что это ничего не значит. Случайность. Но через неделю они уже встречались у неё дома.
А дома он повторял одни и те же фразы: «Задержался на совещании». «Пробки». «Срочный проект».
Ложь стала его вторым языком.
— О чём задумался? — Виктория вышла из бассейна и присела рядом, стряхивая капли с волос. Они пахли хлоркой и её дорогим шампунем.
— Так, ни о чём, — он натянуто улыбнулся. — Звонили из офиса.
— Ты же обещал не говорить о работе, — она надула губы, как обиженный ребёнок. — Мы здесь, чтобы отдыхать. Забыть обо всём.
В этом и была проблема. Он не мог забыть.
Не мог выбросить из головы образ Ольги, которая сейчас, наверное, сидит у кровати матери и меняет ей простыню. Ольги, которая верит, что её муж на деловых встречах со строгими турецкими партнёрами.
— Пойдём к морю? — Виктория потянула его за руку. — Смотри, какой закат!
Они шли по пляжу, и тёплые волны омывали ноги. Виктория что-то весело рассказывала, смеялась. Андрей кивал, но внутри росла пустота.
— Андрей, ты меня не слушаешь, — она остановилась. — Ты думаешь о ней?
Он промолчал. И это стало ответом.
— Послушай, — Виктория взяла его за руки, её глаза горели. — Ты заслуживаешь счастья. Ты же не обязан быть прикован к больной старухе и измученной жене.
Эти слова ударили сильнее, чем пощёчина.
«Больная старуха» — так она назвала мать Ольги. Женщину, которая когда-то принимала его как родного сына.
— Не смей так говорить, — резко отдёрнул он руки.
— А как? — в её глазах сверкнула обида. — Ты здесь со мной, но мыслями постоянно там. Ты живёшь двойной жизнью, Андрей. Это разрушает тебя. Нужно сделать выбор.
Слово «выбор» зазвенело в воздухе, как клинок.
— Пойдём лучше ужинать, — он поспешно увёл разговор. — В ресторане живая музыка.
Но ночью Андрей не мог уснуть. Виктория спала рядом, мирно сопела, а он смотрел в потолок и вспоминал свою жизнь с Ольгой: университет, первая съёмная квартирка, свадьба, её счастье, когда он получил повышение, его поддержка, когда она потеряла работу. Их совместное решение забрать её мать после инсульта.
И постепенно — как они оба перестали жить друг для друга.
Он вышел на балкон. Море шумело. Вспомнилось: когда-то они с Ольгой мечтали о доме у моря. «Будем встречать рассветы и закаты», — говорила она. И он клялся, что исполнит её мечту.
Телефон показал три ночи. В Москве — тоже. Наверняка Ольга не спит, слушает дыхание матери.
Андрей набрал сообщение: «Как вы? Я беспокоюсь».
Палец завис над экраном. Потом он стёр текст и написал другое:
«Я возвращаюсь. Билет завтра. Держись. Я скоро».
Сообщение улетело в ночь. И вдруг стало легче дышать.
Утро принесёт тяжёлый разговор с Викторией.
Но он уже знал: так дальше продолжаться не может.
Самолёт сел рывком, и шасси затарахтели по полосе, как будто меня вытряхивали из сна. Я шёл через терминал, не замечая duty free, не слыша рекламы такси. В голове зудела одна мысль: дом. Но чем ближе был этот дом, тем явственнее я понимал — он уже не мой.
Дверь поддалась моему ключу так же легко, как тысячи раз до этого. В прихожей пахло чистящим средством и ромашковым чаем — Ольга в последнее время заваривала его литрами. Я поставил чемодан, постарался не шуметь. Из комнаты матери донеслось шуршание. За минуту до моего «Оля?» она уже стояла в дверях: бледная, усталая, тонкая, как высохшая веточка. Я увидел в её глазах не удивление и не радость — знание.
— Ты вернулся, — сказала она. И я услышал: «Ты всё-таки вернулся».
Я пытался дышать спокойно.
— Написал вчера ночью. Как мама?
— Температура спала. Спит. Врач обещает динамику. — Она говорила сухо, сдержанно, словно каждый слог — камешек, который надо перетащить из точки «А» в точку «Б». — Ужин в холодильнике.
Мы обычно обнимались, делились мелочами, спорили о глупостях. Сейчас воздух между нами был холодней, чем в аэропортовом переходе. Я сделал шаг — она отступила. Сказала: «Мне нужно проверить лекарства» — и исчезла в комнате.
Я ел в кухне, как чужой квартирант: включил микроволновку, слушал, как она урчит, смотрел, как внутри оранжевеет тарелка с гречкой и курицей. Пытался придумать слова, которые не звучат фальшью. Ничего не приходило.
В спальне Ольга сидела на краю кровати и смотрела в стену — туда, где когда-то висела наша фотография у моря. Мы сняли её, когда маму привезли домой из больницы, «чтобы ничего не раздражало». Видимо, раздражали мы.
— С тобой всё в порядке? — спросил я. Голос предательски дрогнул.
Она долго молчала, а потом произнесла с какой-то новой трезвостью:
— Я думала, мы справимся вместе. Но ты… сбежал.
— Почему ты так решила? — от неожиданности я прозвучал растерянно, почти глупо.
Ольга поднялась, взяла мой телефон со тумбочки — и я похолодел. Какая-то часть меня в эту секунду возненавидела себя за то, что я почувствовал не вину, а страх разоблачения.
— Я никогда не смотрела твои сообщения, — сказала она. — Даже мысли не было. Но вчера — когда ты написал, что возвращаешься на день раньше, — я вдруг поняла: не верю. И взяла телефон. И увидела. Всё.
Я машинально протянул руку — бесполезно. Телефон лёг на покрывало между нами, как улика на столе следователя.
— Виктория, — тихо сказала Ольга. Имя прозвучало как металлический щелчок. — Красивая женщина. И, судя по фотографиям, очень уверенная. Намного красивее измотанной сиделки. Это было невыносимо читать, Андрей.
Я зажмурился. Эти фотографии — её смех, её крохотная ямочка на щеке, её загар. И мои сообщения, которые я сам же писал: «Я не могу больше жить в этой серости». «Оля стала чужой». «С тобой я живой». Я слышал эту пошлую, бессовестную музыку как собственную фонограмму, которую включили на полную громкость.
— Я… не хотел причинить тебе боль, — сказал я, понимая, как это звучит. Сказал автоматически, как говорят: «Извините, не заметил вашу ногу».
— Но причинил, — просто ответила она. — И сделал это методично, продуманно, под прикрытием «переговоров». Ты вернулся не ко мне, Андрей. Ты вернулся к своей совести. Это разные вещи.
Я увидел, как её плечи дрогнули, но она не расплакалась. Вместо этого открыла шкаф, достала мой чемодан, бросила на кровать.
— Что ты делаешь? — спросил я, хотя ответ был очевиден.
— То, что давно надо было. Завтра поговорю с адвокатом.
— Оля, подожди! — я схватил её за локти. — Мы… пятнадцать лет… Мы справлялись… и сейчас…
— Справлялись? — её взгляд оказался острым, как игла. — Ты называл мою мать «якорем», «балластом». Смеялся над моей усталостью. Говорил ей, что я тебя «выжгла». Если захочешь — перечитать, телефон там. — Она кивнула на чёрный прямоугольник.
Я вспомнил не только свои слова — и слова Виктории: «Ты достоин большего». «Ты не обязан быть рядом с больной старухой». Вчера на пляже эти фразы ударили меня, как кипяток. Сегодня — как кислотой облили Ольгу.
— Я уже всё решила, — сказала она. — Мамины анализы улучшились, завтра приедет тётя Нина помогать. Через неделю — место в реабилитации. Я всё это время разговаривала с врачами, собирала бумаги, бегала по кабинетам. Оказалось, можно всё — и без твоих «переговоров».
Из комнаты матери донёсся тихий зов: «Олечка…» Ольга выдохнула, выпрямилась.
— Уходи, Андрей. Сегодня — точно. Куда угодно. Мне нужно дышать без тебя.
Я стоял и смотрел, как она уходит к матери. В телефоне на покрывале дёргались уведомления: «Где ты?» «Ты поговорил?» «Андрей, не игнорируй». Виктория писала раз в минуту. Я коснулся экрана, смахнул всё одним движением. Экран стал чёрным. Комната — пустой.
Я собирал вещи молча, как на пожаре: рубашки, джинсы, ноутбук, зарядки, документы. До последнего стоял с пальто в руках — весна была тёплой, но пальто казалось единственной тяжёлой вещью, которую можно накинуть на плечи и спрятаться. Я посмотрел на кровать, на пустое место, где мы когда-то смотрели сериалы, спорили о финале, мирились, мечтали. Всё исчезло из этих стен раньше, чем исчез я.
В прихожей я сказал вслух, сам себе:
— Я виноват. Я ухожу.
Никто не ответил.
Я закрыл дверь аккуратно — как закрывают люк на корабле, который ещё можно спасти. Но корабль уже тонул давно.
Квартира посуточно в соседнем квартале нашлась быстро: голые стены, серый диван, запах моющего средства и выцветшая штора с ромбами. В холодильнике — пластиковая бутылка воды, в шкафу — две тарелки, две кружки. Новая жизнь умещалась в чемодане и в этих двух кружках.
Я сел на край дивана и не знал, куда деть руки. Телефон мигал непрочитанными — коллеги, банковские уведомления, мама, Виктория. Я перешёл в беседу с Ольгой и поймал себя на том, что скроллю вверх — туда, где мы писали друг другу о смешных вещах: горел хлеб в тостере, кот соседей орал ночами, какой-то мальчик в автобусе устроил концерт гармошкой. Мы были живыми в этих сообщениях. А потом вдруг стали дежурными: «Как мама?» — «Нормально». «Буду поздно» — «Ок». «Купи хлеб» — «Ок». Между «как мама» и «купить хлеб» потерялся «как ты».
Я написал: «Прости». Стер. Написал: «Если тебе нужно… я всё сделаю». Стер. Написал: «Я рядом». Это было правдой — рядом, в соседнем квартале. Но не там, где она.
Виктория звонила. Я взял.
— Ты исчез, — без приветствия. Голос кипел. — Я всю ночь не спала. Ты обещал, что мы поговорим.
— Мы поговорили, — сказал я и удивился, насколько спокойно. — Я возвращаюсь домой. Точнее — вернулся.
— Домой? Туда, где тебя уничтожают? — её смех был колючий. — Андрей, ты бежишь к чувству вины. А любовь остаётся здесь, со мной.
Я закрыл глаза. Перед глазами — её лицо, её руки. И — мама Ольги, с серыми, осторожными глазами, в которых всегда было больше мудрости, чем слов. «Сынок», — она так называла меня. Мне стало стыдно.
— Вика, — сказал я мягко, — хватит. Это не та дорога.
— Конечно, не та, — резко бросила она. — На «той» дороге ты смотришь, как жена превращается в тень, а сам вешаешь на себя орден мученика. Ты хочешь быть хорошим для всех и в итоге предаёшь всех. И меня тоже.
— Я предал Олю.
— Ты предал прежде всего себя, — отрезала она. — Но ладно. Делай как знаешь. Только не возвращайся потом с глазами побитой собаки.
Связь оборвалась. Я сидел с телефоном в руке и вдруг понял, что в этой тираде есть одно зерно правды: я правда хотел быть хорошим, незаметным, «удобным». И столько лет прятал раздражение, усталость, страх — пока не взорвался чужой улыбкой.
Работа встретила меня как ни в чём не бывало. Офис пах кофе и пылью от принтера, табличка «Переговорная «Рим»» висела криво, бухгалтер Света вечно просила подписать счёт «ещё вчера». Я пытался вгрызться в задачи, в таблицы, в план кампаний, как в сухари в тюремной миске. Ничего не имело вкуса.
Коллеги смотрели по-разному. Кто-то подмигивал: «Ну как Турция?» Кто-то делал вид, что ничего не знает. Но слухи в офисах распространяются быстро, как плесень в мокрых углах. О Виктории и обо мне шептались. Меня раздражало собственное бессилие — я хотел «разрулить», объяснить, поставить «жизнь на паузу», чтобы за это время кто-то чинно расставил мебель по местам. Но пауза не нажималась.
Виктория уволилась через две недели. Молча. Положила на стол заявление, дефолтная улыбка, пустые глаза. Я хотел подойти — спросить, помочь, вернуть… И не подошёл. Наш шёпот закончился на чужой кухне и в турецком закате. На свету он выглядел дешёвой мишурой.
Вечером я поймал себя возле нашего дома. Просто шёл после метро — и ноги сами принесли к знакомому подъезду. Был май: клены расправили кроны, подъездный кот лениво грелся на капоте машины. Такси остановилось, из него осторожно вышла мама Ольги — с тростью. Ольга держала её под локоть. Мама улыбалась.
— Добрый вечер, — сказал я, и голос сорвался.
— Здравствуй, Андрей, — ответила Ольга. Она встретила мой взгляд — впервые за много недель. И я увидел в её глазах не ненависть и не прежнюю любовь — дистанцию. Как если бы мы говорили через стекло в музее.
— Вы… — я не знал, кому адресую фразу. — Вы хорошо выглядите.
— Пансионат хороший, — мама улыбнулась. — Я уже и лестницу сама могу… — и, чуть стесняясь, подняла трость. — Видишь, как молодёжь меня прокачала.
— Это всё Оля, — сказала мама и подмигнула дочери.
— Это всё врачи, — отмахнулась Ольга, но я заметил: она выпрямилась. Исчез тот безнадёжный перегиб в спине, когда каждое движение — подвиг.
Я стоял неловко, как человек, который пришёл на чужой праздник без приглашения. Хотелось сказать что-то главное и простое — «прости» или «держись». Получилось:
— Может… кофе как-нибудь? Поговорить.
Ольга задумалась на секунду. Её взгляд был внимательнейшим, как у хирурга перед разрезом. Потом она покачала головой:
— Не думаю, что это хорошая идея, Андрей. У каждого сейчас своя жизнь. И это правильно.
— Пойдём, дочка, — тихо сказала мама. — Я устала.
— Конечно, мам, — ответила Ольга. — До свидания, Андрей.
— До свидания, — сказал я и смотрел, как они уходят в подъезд, медленно, но уверенно. Две женщины, которые вытащили друг друга из ямы, в которую скатились из-за меня тоже.
В тот вечер я впервые позволил себе заплакать — не так, как рыдают в кино, а тихо, сжавшись, сидя на ступеньке у собственного дома, который перестал быть моим.
Бумаги готовились долго и буднично. Адвокат говорил спокойным голосом:
— Имущество? — «Квартира её, покупалась до брака». — «Общее — мебель, техника». — «Спорить будем?» — «Нет». — «Алименты? Дети?» — «Нет детей».
Слова «нет детей» ударили неожиданно. Мы когда-то хотели. Ольга говорила: «Давай сначала маму поставим на ноги, и потом…» Я кивал и снова прятался в работу. Потом она перестала говорить «потом».
Мы подписывали в сером кабинете. Я взглянул на Ольгу — она держалась спокойно, почти без эмоций. Я пытался вытащить из себя речь — гору извинений, признаний, обещаний, — но понял, что все слова либо поздно, либо фальшь. Я просто сказал:
— Прости.
Она кивнула. Не «я прощаю», не «никогда». Просто кивнула. Подписала. Встала. Сказала:
— Будь здоров.
Эти два слова оказались и благословением, и прощанием. И, кажется, последней заботой.
Я вышел на улицу и шёл по городу без маршрута. Май пах тополиной пыльцой. Я впервые за много месяцев смотрел на людей — как будто они были не декорацией, а живыми: мужчина в синей форме почты, который несёт слишком большой ящик; девочка на самокате, ругающаяся на отца за то, что он «вечно тормозит»; старушка, сердящаяся на голубей, которые воруют крошки. Мир шёл дальше, в своём ритме. Моего краха не заметил никто. И от этого стало легче.
Я снял постоянную квартиру недалеко от нашего прежнего дома — странная нелепая верность месту, где меня больше не ждали. Немного мебели, стол, стул, узкая кровать. На подоконнике — кактус, купленный под настроение: «пусть хоть кто-то колется».
Я просыпался рано — потому что не мог спать. Варил кофе в дешёвой турке и слушал, как вода пыхтит. На столе лежала тетрадь с чистыми листами — я попробовал записывать, «чтобы не забыть». Вышло нелитературно, неровно, но честно:
Я перестал любить не Олю — я перестал быть.
Бежать проще, чем говорить. Я бежал.
«Я заслуживаю счастья» — фраза, за которой часто прячется трусость.
Оля не виновата в том, что мама заболела. Я тоже не виноват. Но я виноват, что выбрал чужую улыбку вместо разговора.
Однажды вечером позвонила мама. Она говорила осторожно, как будто я стою на краю крыши:
— Сынок, ты ешь нормально? Приходи в воскресенье. Я напеку пирог.
— Приду, — сказал я. И впервые понял: мне есть куда прийти. Это было почти счастье.
Виктория перестала писать. Сначала — длинные, гневные сообщения, в которых слова «предательство» и «слабость» светились как неон. Потом — молчание. Я узнал от общих коллег: она ушла в другое агентство. «Раскроется там», — сказал кто-то. «Скушает кого-нибудь другого», — хмыкнул кто-то. Я не защищал и не нападал. В нашей истории был виноват я, и это не отменяли никакие её острые фразы.
Через месяц я случайно встретил Ольгу в супермаркете. У полки с йогуртами. Это было почти комично: из всех мест — йогурты.
— Привет, — сказала она. Глаза спокойные.
— Привет, — ответил я. — Как мама?
— Лучше, — улыбнулась она. — Уже ворчит на медсестёр.
— Это значит — идёт на поправку, — сказал я, и мы оба улыбнулись. Мы когда-то придумали это правило: «Если мама ворчит — всё будет нормально».
Мы стояли посреди проезда, мешая тележкам, и молчали. Рядом хрустела упаковка чипсов, пищал сканер на кассе. Мир жил. И наш разговор оказался возможен — не потому что «мы» возвращались, а потому что каждый шёл своей дорогой, ровно, без взаимных претензий.
— Я… рад за вас, — сказал я. — Правда.
— Спасибо, — кивнула Ольга. — Береги себя.
Она уехала с тележкой. Я ещё долго стоял у йогуртов — и понял, что не хочу плакать. Хочу спать. Хочу есть — обычный, нелепый человеческий голод. И это вдруг показалось большим прогрессом.
Летом я научился ходить пешком. Банально — но раньше я всегда ехал, бежал, догонял, опаздывал. Теперь я шёл. Считал шаги, заменяя ими бессмысленные мысли. Отмерял кварталы, как строки в тетради. Иногда доходил до набережной — и стоял у воды, которую мы с Ольгой когда-то мечтали видеть каждое утро из окна «нашего домика у моря». Мечта осталась — но без нас. И это нормально: не все мечты обязаны случиться.
Однажды я увидел её с мужчиной. Высокий, спокойный, врач — я узнал его по белой куртке с логотипом пансионата, по манере держать плечи. Они шли рядом, говорили и смеялись. Смеялась и Ольга — легко, чисто, без той усталой хрипотцы, которая поселилась у неё в голосе прошлой зимой. Я отступил в тень и впервые в жизни ощутил не ревность, не тоску, а облегчение. Как будто какая-то петля, затянутая на моей шее, разжалась сама собой.
«Пусть будет счастлива», — подумал я и был искренен.
Мама однажды сказала мне:
— Андрей, ты всегда искал лёгкие тропинки. А в жизни их нет. Есть просто дорога, которую надо пройти ногами.
Я тогда отмахнулся, улыбнулся: «Мам, да что ты…» А теперь понял: лёгкие тропинки — это большинство моих решений, завернутых в красивые слова. Я назвал побег «поиском себя», предательство — «правом на счастье», молчание — «бережной паузой». На самом деле я просто боялся сесть напротив Ольги и сказать: «Мне страшно, мне трудно, я злюсь». И услышать в ответ то же самое. Может быть, тогда мы бы обоими спаслись. А может — и нет. Но мы бы остались честными.
Если бы мне сейчас написал незнакомый мужчина: «Я влюбился в коллегу. Дома больная мама жены. Мне тяжело. Я хочу вернуться к жизни», — я бы ответил так:
- Не верь словам про «вернуться к жизни». Жизнь — не там, где аплодируют твоим шуткам и краснеют от твоих комплиментов. Жизнь — там, где ты выносишь ночные крики, таблетки, холодные руки. И остаёшься.
- Поговори. Сядь напротив своей жены и скажи ей то, что ты так ловко шлёшь в чат чужой женщине. Это страшно. Но это — единственный шанс.
- Не называй чужую боль «балластом». Когда-нибудь её место займёт твоя. Посмотри, понравится ли тебе быть «балластом».
- Возьми на себя хоть что-то реальное. Не «я бы помог, но у меня совещание», а конкретные две ночи, конкретная неделя, конкретный список дел. Вина — плохой архитектор. Дело — хороший.
- Если уже предал — не оправдывайся. Извиняйся. Делай то, что должно, без торгов и «но».
Я пишу это не как моралист. Я пишу это как человек, который однажды выбрал море и закат, а в итоге остался в пустой квартире с двумя кружками и кактусом.
Осенью я поехал к морю один. Не в Анталию. В наш северный городок, где ветер всегда солёный и чайки кричат, как нерешительные дети. Снял маленькую комнату на третьем этаже старого дома, где полы скрипят, как старые песни. Утром выходил на пустую набережную и стоял, пока не немели пальцы.
Я не «строил планы», не «искал себя». Просто стоял. Вода, камни, ветер — единственные свидетели. Я вдруг понял: мне не нужно «прощать себя» — это звучит слишком гордо. Мне нужно не повторять.
Я написал Ольге короткое письмо — бумажное, настоящее, в конверте. Без просьб, без «давай попробуем ещё раз». Я написал:
Оля, спасибо тебе за то, что ты вытаскивала нас обоих из того, где мы тонули. Прости за то, что я выбрал плыть на чужой лодке, вместо того чтобы грести рядом с тобой. Я желаю тебе тихого счастья — без тревоги и без будильника каждые три часа. Если когда-нибудь тебе понадобится помощь — любая — я рядом. Не «как муж». Как человек, который всегда будет в долгу перед тобой и твоей мамой.Будь здорова. Андрей.
Ответа не было. И это было правильно.
Я вернулся домой — в свой серый дом с кактусом и двумя кружками. Купил третью — просто потому, что в мире должно быть место, куда человек может зайти на чай без объяснений. Иногда ко мне заходит мама. Иногда — друг детства, которому, как оказалось, тоже есть что сказать. Иногда — никто. И тишина уже не пугает.
Я снова читаю. Иногда пишу в тетради. Иногда молчу. Иногда смеюсь. Иногда плачу — всё реже.
Однажды поймал себя на мысли: я снова живу, а не снимаю кино про себя. Жизнь — не стала легче. Я просто перестал искать лёгкие тропинки. И, кажется, это и есть взрослая радость.
Если вы спросите, чем пахнет правда — я скажу: ромашковым чаем, стерильным спиртом в больничной палате, каблуками в ночном коридоре, холодным воздухом подъезда, где мы сказали друг другу «будь здоров», и тем северным ветром, который задирает воротник и не даёт врать.
А ложь пахнет морем на закате. Красиво. Ослепительно. И — до тошноты.
Я это знаю. И, надеюсь, больше не забуду.