- Папулька, - загадочно прошептала Оля, - мы не одни в гости приедем. Петина тетка едет с нами. В деревню ей хочется. "Желаю, - тетка эта сказала, - взглянуть на натуральную пейзанскую жизнь". Мол, только в кино ее видала. И манит ее к настоящему, исконному. Мечтает, значит, на соху посмотреть. На тын, овин, и всякое такое. Есть у тебя овин-то?
- Вези, - вздохнул отец, - ежели увязалась.
И Оля радостно в гости к отцу в деревню собираться начала.
Тетку Петину она до сей поры и не видела. Знала, что есть такая тетка - библиотекаршей служит. Кошками увлекается и вышивкой немного. Через Петю подарок молодоженке передавала - вышивку на тему “Петух расписной клюет зерно с рук красавицы”. А на свадьбу не поехала тетка - кошка у нее рожать придумала и автобусы с района туго ходят по осенней хляби.
... Эльвиру Македоновну из машины вывел Петя. Олина родня - батя и брат Коля - переглянулась. Живых женщин в шляпах с вуалью они еще не видели. Оля и сама на Македоновну, рот открыв, всю дорогу смотрела - и в поезде рассматривала, и в Жигулях, на которых их привезли к дому. Сама тетка: в шляпе, вуаль густая до пупка, на руках - ажурные митенки. Платье в пол белое, а на ножках опорки с блестящими пряжками. В руках - веер из театральной программки и небольшой ридикюль.
Тетка на батю Олиного, Григория, посмотрела как-то боком - из-под вуальки. Веером обмахнулась.
- Глубинка, - взвыла вдруг громко, - милая моя! Избушки серые в снегу, пустой овин, рев хлева, ранняя заря! Глубинка, зачем сгубила ты меня?!
Все дружно вздрогнули.
- Так и вы из наших? - спросил Олин батя.
- Из каких таких - ваших? - насторожилась Эльвира.
- Из деревни ж, - смутился батя Оли, - сами сказали: серые избушки. Глубинка, мол, моя.
- Это известный в узких кругах интеллигенции поэт Канальин, - фыркнула Эльвира Македоновна. - И сама я из этих культурных слоев в четвертом поколении. Прямиком из колыбели революции к вам заехала. Деревню ранее не видала ни разу. Вот что это? Корова?
И Эльвира Македоновна веером ткнула в безрогого козла.
За стол Эльвира садиться категорически отказалась.
- В нашем с вами возрасте, - подмигнула она Оленьке, - стоит проявлять умеренность в вопросах питания. С утра - овсянка на воде. Этого вполне хватит, чтобы чувствовать себя сытой до следующего утра. И лучше бы прогуляться по окрестностям.
- Овсянку мы тоже сварить могем, - сообщил Олин батя, - коли вы только ею питаетесь.
Эльвира Македоновна замахала ручками. А потом устремила взор в огород с цветущим картофелем.
- Ах, - вздохнула она мечтательно, - эта безыскусная пастораль! И некий привкус архаики… Колышется картофельное поле, и дышит в небо каждый куст!
- Нормальный там привкус, - почесал затылок батя, - картопля у нас сорта Адретта. Архарок не сажаем. А что, советуете сорт? Как у него обстоит дело с рассыпчатостью?
Но Эльвира слушать рассуждения про сорта не стала. Она прошлась по картофелю. Восхищалась из-под вуальки чистым воздухом и колорадским жуком. Иногда замирала и взвывала стихи о деревенской жизни.
- Тресните там жука-то, - попросил Олин батя, - коли уж рядом стоите.
- Как можно, - простонала Эльвира Македоновна, - в нем столько жизни… Идите же сюда, Григорий. Треснемте ему вместе.
В доме Эльвира Македоновна сразу занялась Колей.
- Николенька, - покачала она головой, - юношам вашего возраста показано больше читать литературы. Желательно на языке оригинала. В ридикюле у меня имеется томик стихов Рембо. Давайте же прочтем его вслух. Ах, что может быть лучше тихих домашних чтений... Только, разве что, пение.
Николенька утер нос рукавом и придвинулся поближе к телевидению - Эльвира Македоновна мешала ему смотреть кино про Рэмбо.
- Николенька, - с легким укором протянула Эльвира Македоновна, - наш маленький дружок! Не хотите стихов - давайте поиграем в шарады. Чур, я первая загадываю.
- Ыть, - подпрыгнул школьник, - как он ему вмазал! Щас еще раз долбанет!
“О, времена, - Петина родственница ухватила себя за лоб тонкой ручонкой, - о, нравы. Но - нравы формирует среда. Будемте терпимее”. И что-то еще добавила на заграничном языке. То ли ихь ферштэ нихьт, то ли ихь коммэ аус Козюхинск.
Оля с Петей отправились к реке - любоваться на пейзажи. Они были все еще молодожены и обожали романтику.
Эльвира Македоновна любоваться отказалась. Вызвалась с Олиным батей прополоть гряды с морковью.
- Какое сизифово занятие, - восхищалась она на гряде, - какая самоотверженная борьба с природой! Григорий, вы большой труженик. И как это поэтично: большие мужские руки подчиняют себе природное буйство бодяка щетинистого. Я здесь, подле вас, буквально ощущаю себя частью этого жизненного круговорота. И отчетливо вижу вас по весне. Вы, могучий сеятель, шагаете по этому вспаханному полю твердой поступью. И сеете, сеете. И чистый пот льет вам за шиворот. А кудри полощет легкий бриз. Где-то каркает прилетевший грач и звенят бубенцы ямщика. О, как же прекрасна эта жизнь на лоне природа! Как она поэтична! Вот куда должен вернуться человек из каменных громадин и суеты площадей. Здесь ждет его отдохновение.
Потом задумчиво вышла на лужайку. Нарвала, неуклюже приседая и напевая про бубенцы, одуванчиков. Сплела венок. Подкравшись к Олиному бате, натянула венок на голову. Григорий вздрогнул и заморгал. Эльвира Македоновна, тонко взвизгнув, отпрыгнула за парник с огурцами.
- Догоняйте же, - томно мурлыкнула она за вуалькой.
Ночью Эльвире Македоновне долго не спалось. То она вскакивала и бежала к окну - любоваться на ясный месяц, то принималась тихо вздыхать. Изредка бормотала стих про тын и овин.
Провожали гостей ранним утром.
- Николенька, - на прощание сказала Эльвира, - я к вам еще обязательно вернусь. Я, если позволите, взяла бы над вами небольшое шефство. У меня, знаете ли, определенный педагогический талант.
Олин батя закашлялся. Николенька испуганно отшатнулся и ковырнул в ноздре.
По дороге на вокзал, пробираясь между луж и коровьих лепех, Эльвира Македоновна взяла под руку Оленьку.
- Ваши, - жарко задышала она Оле в щеку, - родственники - довольно милые люди. В своей, так сказать, общественной прослойке. Я, честно признаться, немного опасалась. Всю ночь, что мы ехали в поезде, мне снились темные крестьяне. И такие они темные, что подумать страшно. Топят бани по-черному, с гармошкой в руках портят девок. А вы, Оленька, все же большие молодцы. Вырвались в люди - спасибо нашему Петеньке. Обтешесь со временем. Обучитесь культуре. Лет через пять-десять-двадцать о вашем происхождение напомнит лишь небольшая приземленность и житейская практичность. Но ваш папенька… Ах, сколько в нем силы и нежности. Сколько в нем поэтики и тайн... Непременно! Непременно возьмите меня вновь в гости к этому чудесному человеку. А к Николеньке я и вовсе прикипела душой. Пожалуй, отныне вы все можете называть меня “мамулькой”. Я позволяю, Оля. Я этого даже жажду.
И Эльвира густо покраснела за вуалью.
В вагоне Эльвира Македоновна сразу захрапела - сказывалась бессонная ночь. Поезд дернулся, ридикюль ее раскрылся, на пол выпало надкусанное яблоко, помада, пакет семечек и брошюра “Как охмурить сильного и хозяйственного мужчину” за авторством некой Ж. Свистелкиной. Сквозь храп лилась поэзия.