— Рим-Рим, Ну что же ты кричишь на всю квартиру.
Римма всегда помнит этот миг, когда ей исполнилось шесть. Мама её так назвала, когда она спросила про свою комнату.
Римма Евгеньевна по паспорту, а по жизни просто Рим-Рим. Но сначала надо объяснить одну вещь. У них дома всё было не как у людей.
— Ну что ты скулишь, как собачонка, — сказала мама, когда девочка в очередной раз попросила хотя бы угол какой-то свой.
— А куда мне деваться с кухонного дивана.
— Ты старшая, ты должна понимать.
Понимать, понимать. Это слово преследовало Римму с детства, как навязчивая песенка из рекламы.
Линочка у них особенная. У неё слух абсолютный. А Римма что, глухонемая что ли? Тоже хочет спать в нормальной кровати, а не на раскладном диване между плитой и холодильником.
Но мама всегда знала, что сказать.
— Она хрупкая, а ты крепкая.
— А кто обо мне заботится?
— Мы все о тебе заботимся. Просто по-другому.
По-другому — это значит никак.
Папа работал на заводе мастером цеха и считал Римму своим заместителем по семейным делам. Серьёзно.
— Ты у нас главная помощница, — говорил он, когда ей было восемь.
Главная помощница в восемь лет — это когда моешь посуду после всех, убираешь квартиру и нянчишься с младшей сестрой.
А Лина в это время занималась в музыкальной школе.
— Ей нужно развиваться, — объясняла мама.
— А мне что, не нужно?
— Тебе нужно помогать семье.
Вот такая арифметика. Лине — развитие, Римме — обязанности.
В шестнадцать у Риммы появилась работа. Продавщицей в соседнем ларьке после школы. Платили копейки — триста рублей в день, но для девятых классов и это были деньги.
— Молодец, дочка, — хвалил папа, забирая сто пятьдесят рублей из заработка.
— На что тратим?
— Линочке репетитора нужно нанять. По сольфеджио.
Римма тогда даже не знала, что это такое — сольфеджио.
— Можно я тоже куда-нибудь пойду заниматься?
— Некогда тебе. Лина маленькая, за ней присматривать надо.
Маленькая. А Римма в том же возрасте уже работала.
— Почему она не может сама за собой следить?
— У неё талант. Талантливые люди рассеянные.
Ага, рассеянная. Только рассеянность у Лины была очень избирательная. Помыть за собой тарелку забывала, а вот когда нужно было выпросить деньги на новый инструмент, память работала отлично.
В восемнадцать Римма хотела поступать в университет. В Казань или даже в Москву.
— Зачем тебе университет, — удивилась мама.
— Хочу учиться дальше.
— У нас техникум хороший. Бухгалтером выучишься. Стабильная профессия.
— А почему не университет?
— Линочке в консерваторию поступать. Денег много надо на подготовку.
Опять Линочка.
— А если я хочу?
— Ты умная, и в техникуме выучишься.
Логика железная. Лине — консерватория, потому что талант. Римме — техникум, потому что умная и выучится где угодно.
И Римма пошла в техникум на экономиста-бухгалтера. А её заработок с подработок — сначала триста рублей в день, потом пятьсот, к выпускному уже тысяча — продолжал уходить на Линины репетиторы, инструменты и прочие творческие нужды.
Бабушка Нина приезжала иногда к ним погостить и всегда становилась на сторону родителей.
— Ты у нас золотая, Риммочка, — говорила она.
— Тогда почему со мной обращаются как с рабочей лошадью?
— Не говори глупости. Просто в семье всегда кто-то должен быть опорой.
— А почему именно я?
— Потому что ты сильная.
Сильная. Ещё одно волшебное слово из их семейного словаря.
Лина — хрупкая, талантливая, особенная.
Римма — сильная, понимающая, ответственная.
Угадайте, кого из них двоих холили и лелеяли, а кого использовали.
В двадцать четыре Римма уже работала ведущим бухгалтером в строительной фирме. Получала двадцать восемь тысяч рублей — по тем временам неплохо. Снимала комнату в коммуналке за восемь тысяч, а четырнадцать отправляла домой.
— На что сейчас тратим?
— Лина заканчивает консерваторию. Нужно платить за дополнительные занятия.
— А сама она не может подработать?
— Она творческий человек. Ей нужно сосредоточиться на учёбе.
Творческий человек. А Римма что, нетворческая? Робот какой-то, который создан только для того, чтобы деньги зарабатывать.
В двадцать девять у Риммы появился жених. Алексей. Работал инженером на том же заводе, что и папа. Был нормальным мужиком.
— Почему твоя семья решает, как тебе тратить деньги, — спросил он через полгода знакомства.
— Лина талантливая, ей нужна поддержка.
— А тебе что нужно?
— Чтобы семья была счастлива.
Он посмотрел на неё как на больную.
— Ты растворилась в них полностью.
И ушёл.
Римма тогда проплакала три дня подряд. А мама сказала:
— Не стоит он твоих слёз. Раз не понимает семейных ценностей.
Семейные ценности — это когда одна дочь всю жизнь работает на другую. Но Римма тогда ещё этого не понимала.
К тридцати годам она перешла в крупную компанию главным бухгалтером. Зарплата выросла до сорока пяти тысяч. Сняла однушку за пятнадцать тысяч, а двадцать пять по-прежнему отправляла домой.
В тридцать четыре произошёл первый серьёзный разлом. Лина наконец-то закончила консерваторию.
— Теперь ты будешь работать, — обрадовалась Римма.
— Не сразу, — ответила сестра.
— Как это не сразу?
— Творческим людям нужно время найти себя.
Опять поиск себя.
— А искать себя она будет на мои деньги?
— Римочка, ну что ты такая злая стала, — расстроилась мама.
Злая. Римма стала злая, потому что в тридцать четыре года не хочет содержать взрослую сестру, которая ищет себя.
И тут она впервые подумала страшную мысль: мне тридцать четыре, я работаю на четверых, у меня нет жизни, нет детей, нет дома. Я превратилась в семейную кассу.
Но сказать ничего не решилась.
В тридцать пять попробовала осторожно заговорить:
— Может, пора всем жить по средствам?
Дома устроили семейный суд.
— Ты стала какой-то чёрствой, — плакала мама.
— Римочка всегда была нашей опорой, — добавлял папа.
— А теперь хочет нас бросить, — рыдала Лина.
Римма сдалась. Вернулась к прежней роли семейной кормилицы. Но что-то внутри сломалось.
В тридцать шесть она тайно открыла второй банковский счёт. Устроилась на вторую работу — по выходным делала отчёты для небольших ИП за две тысячи в день. Семья думала, она просто стала экономнее.
— Молодец, дочка, — хвалил папа. — Научилась, наконец, деньги считать.
Если бы он знал, что она копит на первоначальный взнос для ипотеки.
Два года Римма работала как ненормальная. Основная работа, дополнительная, ещё подрабатывала по вечерам удалённо. Спала по пять часов в сутки. Но копила.
К тридцати восьми накопила четыреста тысяч рублей. Взяла ипотеку и купила однушку в новостройке на другом конце города. Семнадцать квадратных метров, но своих.
Позвонила домой поделиться радостью.
— Мам, я купила квартиру.
— Замечательно! — неожиданно обрадовалась мама.
Римма даже растерялась от такой реакции.
— Линочка как раз хочет от нас съехать.
У неё внутри всё оборвалось.
— Что?
— Ну да. Ей для творчества отдельное пространство нужно. А тебе однушка зачем? Вы вместе поживёте.
— Мам, я покупала для себя.
— Для себя? Эгоистка! А семья что, не семья?
Оказалось, они уже всё спланировали. Лина получает квартиру для творческих поисков, а Римма — роль няньки и спонсора в придачу.
— Нет, — сказала Римма.
— Что нет?
— Я не буду делиться квартирой.
Мама замолчала. А потом заплакала.
— Ты предаёшь семью.
На следующий день приехал папа.
— Что это за фокусы такие?
— Никаких фокусов. Это моя квартира.
— Мы тебя подняли, выучили!
— Я сама себя выучила. И сама заработала на квартиру.
— На наши деньги!
— На МОИ деньги, которые я вам отдавала двадцать лет!
— Неблагодарная дочь!
— Ограбленная сестра!
Папа ушёл, хлопнув дверью.
А через неделю начался бойкот. Родители и Лина объявили Римме холодную войну.
— Пока не одумается и не вернётся к семейным ценностям.
Лина писала в соцсетях: «Как же больно, когда родная сестра отворачивается от семьи ради эгоистичных желаний».
Римму затравили. Общие знакомые смотрели косо.
— Как же так, Римма. Семья всё-таки.
— А двадцать лет моей жизни — это что?
— Но они же тебя любят.
Да, особенная любовь. Любят как источник дохода.
Римма переехала в свою однушку. Первый раз в жизни у неё была своя кровать в своей спальне. Ей было тридцать девять лет.
Тридцать девять лет она спала на кухонном диване и в съёмных углах.
Обставила квартиру на остатки денег. Диван за восемь тысяч, столик за три, кровать за двенадцать. Всё с рук, но своё.
Перешла на удалённую работу аудитором. Впервые в жизни её зарплата — уже пятьдесят две тысячи — принадлежала только ей.
Но внутри была пустота.
Встретила бывшую коллегу в магазине.
— Как дела в новой квартире?
— Прекрасно! Свобода!
— А семья?
— Все хорошо, — соврала Римма.
Дома села у своего собственного стола в своей собственной кухне. И заплакала.
Тридцать девять лет. Молодость растратила на чужие мечты. Деньги — на чужие амбиции. Любовь — на чужое будущее.
Освободилась? Или просто перестала быть рабыней?
На столе лежало письмо из женской консультации. Приглашение на диспансеризацию для женщин старше тридцати пяти. А ей уже тридцать девять.
Зазвонил телефон. Незнакомый номер.
— Здравствуйте. Это риелтор Соколов. Ваши родители интересуются продажей вашей квартиры. Говорят, вы передумали жить одна.
Римма молча положила трубку.
Они думают, она сломается. Вернётся в роль семейной кормилицы.
Как говорила бабушка Нина: «Всё образуется». Но хватит.
Поздно для счастья, может быть. Но не поздно для самоуважения.
Римма встала и пошла заваривать чай. В заварном чайнике. Как нормальные люди.
Завтра она начнёт жить для себя. Впервые за тридцать девять лет.