Я плеснула воду на дорожку — прибить пыль перед поливом. Вечер был тот самый, который мы любим с Петром: солнце садится за нашу грядку с клубникой, на террасе остывает чайник, кошка Машка вытягивается на тёплой доске. Я уже тянулась за лейкой, когда над забором выросла крыша… нет, не крыша — коробка с дверью на защёлке, синяя, из оцинковки. И дырки по бокам, как у курятника.
— Петя! — позвала я, не сводя глаз. — Иди сюда. Что это он делает?
Пётр вышел, заслонил ладонью глаза.
— А это, похоже, он сортир ставит, — сказал так буднично, как будто речь о будке для собаки.
— Под нашими окнами? — слова у меня вышли шёпотом. От нашей спальни до забора — пять метров. Летом мы спим с открытой фрамугой.
По соседскому участку уже шаркал хозяин — Виктор Семёнович, новый. Купил дом по весне, сразу начал «наводить порядок»: свалил старую яблоню, привёз камаз битого кирпича, заварил ворота профлистом, чтобы никто не видел, что он там творит. Мы с ним разговаривали всего пару раз: «здрасьте» да «воды не одолжите». Человек он оказался такой — не смотрит, а меряет.
— Добрый вечер! — крикнула я через забор. — Виктор Семёнович, а вы что это ставите?
Он повернул ко мне лицо: плотное, круглое, щёки в валике от ремня.
— А вы и сами видите. Удобства, — сообщил.
— Может, вы перенесёте чуть дальше? У нас окна прямо сюда выходят.
— А мне так удобно. — Он улыбнулся узко. — Это моя территория. Куда хочу — туда ставлю.
Пётр кашлянул.
— Есть же нормы, — сказал он. — До дома соседей — нельзя близко. И до колодца.
— Бумаги в студию! — Виктор Семёнович развёл руками. — Принесёте бумагу — перенесу. А пока кран мне верните, я дальше работу буду делать.
Он кран у нас не брал, но спорить на ходу, над гулом дрели, было бесполезно. Дверь с металлическим «клянц» закрылась, и над забором торчала теперь глухая синяя стенка, как реклама чего-то неприличного.
Ночью мы не спали. Пахло чем-то химическим — видимо, он уже «запустил». Мухи нарисовались на второй день. Я закрыла окно и ходила по дому, как во время гриппа — вялость, злость и слабость. Петя сказал: «Подожди, давай сначала по-хорошему».
По-хорошему не вышло. На третий вечер мы зашли к нему с банкой огурцов — чтобы разговор был не голым.
— Виктор Семёнович, — начала я, — вы человек новый, мы люди не конфликтные. Давайте разберёмся. У нас окна, у вас — туалет. Нам плохо. Перенесите, пожалуйста, хотя бы к бане.
— Вы мне сейчас как будто условия ставите, — он не взял огурцы. — Я на своём участке никому ничего не обязан.
— Но ведь… — я ищу слова, — летом жара, мухи, запах. У меня внучка приезжает. Она астматик.
— Закрывайте окна, — пожал он плечами. — И внучку в город.
Петя сжал челюсть:
— Мы обратимся в правление.
— Хоть в ООН, — спокойно ответил Виктор Семёнович и отступил в свой двор, аккуратно прикрыв калитку.
Председатель СНТ, Зоя Николаевна, женщина сухая и внимательная, выслушала, кивнула:
— С туалетами у нас каждый год. По нормам такие вещи ставятся подальше от домов и колодцев. Напишете заявление, сделаем комиссию. Но вы сами понимаете — он упёртый. Готовьтесь, что будет скандал.
Мы написали. На всякий случай сделали фотографии: наш дом, синяя коробка, расстояние, рулетка в Петиных руках. По вечерам я ловила себя на том, что останавливаю дыхание в спальне. Запах «притихал», потом накатывал снова. Машка отказалась спать на подоконнике и перебралась на теплую крышку стиральной машины.
Через неделю пришла «комиссия»: Зоя Николаевна, два члена правления, техник-строитель из соседнего товарищества — парень с рулеткой и планшетом, и ещё мужчина из санстанции, светлый, в белой кепке. Мы пошли гурьбой к соседу. Виктор Семёнович вышел, как на сцену.
— Что, экскурсия? — громко спросил, чтобы слышали и на соседних участках. — Идите-идите, смотрите.
Техник молча импровизировал теодолит из рулетки и палки, что-то записывал в планшет. Мужчина в кепке дипломатично сказал:
— По санитарным нормам расстояние до жилого дома соседа должно быть больше, чем у вас сейчас. И до источника воды тоже есть требования. У вас колодец вон там? — он кивнул на наш двор.
— Колодец у них, туалет у меня, — отрезал Виктор Семёнович. — Я у себя. Они у себя. Чего вы ко мне лезете?
— Мы фиксируем, — мягко повторил санитар. — Через правление получите предписание. Устранить нарушение.
— А если я не устраню? — улыбнулся сосед. — Что вы мне сделаете? В тюрьму посадите?
Зоя Николаевна посмотрела на него так, что у меня мурашки по спине:
— Штраф получите. Не один. И, если что, будем подключать администрацию.
— Ага, «будем подключать». — Он даже хлопнул в ладоши. — Вы тут все… — он выдохнул какое-то слово, от которого мне стало стыдно за него. — Идите на своё собрание.
Комиссия ушла, оставив за собой ветер и пачку бумаг. Вечером Зоя Николаевна позвонила:
— Предписание оформим завтра. Срок на перенос дадим две недели. Если не выполнит — везём дальше.
— Зоя Николаевна, а он… — я запнулась, — он хамит всем?
— Всем. Но всегда найдутся те, кто поддакивает: «мужик, мол, правильный, с характером». — Она вздохнула. — Нам своё делать.
Две недели тянулись густым киселём. Виктор Семёнович специально хлопал дверью своего «удобства», громко шутил с приятелями: «Щас, погоди, схожу — под соседским окном подумаю». Я поливала вечером, вдыхала в воду мяту, чтобы отбить запах. Петя крепко спал, а я слушала, как в тишине жужжат мухи и скрипит створка.
На десятый день в нашей калитке появился Сергей — сосед через участок, добрейший человек с гитарой. Осторожно так:
— Марина, Пётр, вы меня не грызите. Я к нему ходил. Он… пьёт один. Сын с ним не разговаривает, жена ушла ещё до покупки дома. Понимаю, вам тяжело. Может, как-то по-человечески?
— Мы пробовали «по-человечески», — сказала я. — Он «по-человечески» нас послал. Запах — не от одиночества. Запах — от ямы, выкопанной у нас под окнами.
Сергей поднял ладони:
— Я не оправдываю. Просто… не знаю. Мы ж соседи надолго.
Надолго или нет — судьба покажет. На четырнадцатый день Виктор Семёнович сорвался. Вырвал предписание из рук курьера, порвал на части у всех на глазах и крикнул:
— Вот вам «нормы»! Я тут хозяин!
Через неделю приехали из администрации — уже не «соседская комиссия», а серьёзнее: инспектор с бейджем, тот же санитар в белой кепке, и двое парней с какими-то коробками. Составили акт, померили снова, накидали фотографий. Виктор Семёнович сначала шумел, потом прижал губы. Ему вручили бумагу с печатью и озвучили сумму штрафа. Срок на демонтаж — пять дней.
Он выдержал четыре. На пятый утром мы проснулись от скрежета. Сосед матерился, ломая стенку, железо визжало и падало, как раненая птица. К обеду синяя коробка превратилась в кучку листов. Я выдохнула так, будто из меня вынули камень.
Петя кивнул:
— Молодцы, не пустили на самотёк.
Я поставила чайник. Хотелось позвать всех наших «комиссионеров» и Зою Николаевну — налить по кружке на террасе, просто посидеть молча. Спасибо что у нас есть люди, которые не боятся «бумаг».
Мир не наступил. На месте туалета сосед свалил компост. Принёс ведро рыбацких отходов, кинул сверху траву. Мухи хором, запах — новый, пряный. Виктор Семёнович, заметив меня у забора, громко сказал в телефон:
— Поставлю коптильню, пусть нюхают.
Петя сказал: «Документов у нас уже достаточно. Дальше всё по схеме». Я устала от схем и пошла в дом. Летом я вытаскиваю из буфета белую скатерть — «на хорошее». В тот вечер я разложила её просто так, без повода. Поставила кружки, чашку с малиновым вареньем. Машка, довольная возвращением на подоконник, запрыгнула на стул.
Мы сидели с Петей молча. Во дворе жужжали вечерние пчёлы, на реке кричала поздняя лодка. Я сказала:
— Знаешь, чем злит больше всего? Что победа — без радости. Как будто отняли у нас наши окна. Они-то открыты… а я всё равно смотрю настороженно.
Петя потрогал мою ладонь:
— Мы сделали, что могли. Дальше — сделаем ещё. Будет новый выпад — пойдём тем же путём. Главное — не опускать руки и не опускаться до его уровня.
На следующий день Зоя Николаевна зашла на минутку:
— Разговор был с ним, — коротко сказала она. — Я предупредила: компост — не ближе, чем… ну, сами знаете. Он понял. Вид у него… — она поискала слово, — пустой. Вы держитесь. И не одни вы. Мы за вами.
Я провела её до калитки. На дорожке лежал странный след — как будто кто-то специально пролил зелёнку. Я вздохнула и достала шланг. Вода шла чистая, прохладная, и от её шёпота мне стало легче. У нас есть сад, дом, свои пчёлы и люди по ту сторону забора, которые выбирают не вонь, а воздух. Этого иногда достаточно, чтобы прожить день.
Вечером мы приоткрыли окно в спальне на два пальца — проверить. Запахов не было. Машка мурлыкала на подоконнике, в траве пищал сверчок. Я подумала: «Пусть будет так». А если снова подует — мы опять включим свет, возьмём рулетку, позвоним Зое Николаевне и будем идти по тем же ступенькам. Это не похоже на счастье, но очень похоже на взрослую жизнь, где чужая грубость не отменяет твою способность не молчать.
Читайте наши другие истории!