А вот и последнее фото мамы. Она смотрит в объектив чуть исподлобья, губы плотно сжаты, в глазах – привычная суровость. Мама... Она всегда была строгой. Не злой, никогда не злой, но требовательной до педантичности. Вечно ворчала на нас с папой – то носок не там бросил, то инструмент не убрал. Она словно спешила навести идеальный порядок не только в доме, но и в жизни, боялась малейшего хаоса.
Домик, который они купили, переехав в этот городок, папа почти заново отстроил своими руками. Он был мастером на все руки – и каменщик, и сварщик от Бога. У каждого из нас была своя комната, большой зал, просторная кухня. Он же провел паровое отопление – тогда о газе и не мечтали, все пользовались баллонами. Построил летнюю кухню. Сделал пристройку с ванной и огромным железным титаном, который мы топили дровами, чтобы нагреть воду для купания. Воду качали насосом из дворового колодца. Туалет, правда, был на улице, но так тогда у всех было. Уже потом, когда мы с Колей переехали сюда, он сделал все удобства внутри, провел газ, а печку и вовсе разобрали.
Наш двор был образцово-показательным. Дом – как картинка, все постройки выкрашены, огород с поливом, во дворе – аккуратный асфальт и беседка, увитая виноградом. Родители одно время держали много скотины – поросят, кур, даже бычков на откорм. Копили на машину. И вот она – первая семейная гордость, «копейка». Пахнущая бензином и новой жизнью. Она долго и верно служила, а мама продала её уже после его смерти, не в силах смотреть на неё без боли.
Мама... Оставшись одна, она неожиданно и резко ушла в религию. Нет, я не против веры. Возможно, так ей было легче справиться с невыносимым горем. Но не до фанатизма же! Я боялась, что она попадёт в какую-нибудь секту – в те годы они росли как грибы. Но бросить свою жизнь в Москве, работу, сесть рядом с ней? Я не могла. Мама словно построила вокруг себя высокую стену и ушла в свой собственный, отстранённый мир. Она работала, вела дом, но пропасть между нами становилась всё шире. А когда мы с Геной отказались венчаться, она обиделась глубоко и молчаливо. Я чувствовала себя сиротой при живой матери. Очень скучала по папе. Он был моей опорой, его любовь была простой и безусловной.
А потом не стало и мамы... Всё произошло так неожиданно, что мир перевернулся в одно мгновение. Мы поговорили с ней вечером по телефону, она собиралась утром в поездку в очередной монастырь. У меня тогда только жизнь начала налаживаться после развода. Я сменила квартиру. Геннадий остался в нашей старой, а я сняла небольшую однушку в хрущёвке поближе к работе. В те смутные, провальные девяностые многие сдавали жильё – кто уезжал из страны, кто отправлялся на заработки, предприятия закрывались одно за другим. Соседи менялись часто, жизнь была непонятной, страшной. Кругом царил хаос.
И вот в обеденный перерыв звонок на работу. От соседки, которой я оставила свои контакты на всякий случай. Голос её был испуганным и сочувствующим: "Настенька, приезжай... С мамой твоей беда..."
Я помчалась на вокзал, купила билет на ближайший поезд. Дорога казалась вечностью. А дома... её уже не было. Умерла во сне. Тромб. В те годы этот диагноз звучал так же часто, как «инфаркт» или «инсульт». Время было беспощадным жнецом, косившим людей без разбора.
Так я осталась на этом свете совсем одна. Опустевший дом давил тишиной. Продавать его не было ни сил, ни смысла – деньги стремительно превращались в пыль. Кур и поросёнка, которых мама держала, пришлось забить. Мясо я переработала в тушёнку – навыки медработника пригодились, у нас и автоклав для этого был. Огород, ещё не готовый к посадкам, отдала соседке, та согласилась за домом присматривать. Самые дорогие вещи, мамины иконы, папины инструменты, упаковала в коробки. Остальное просто закрыла, простынями,как будто законсервировала прошлое. Кое-что взяла с собой , самое памятное для меня.
Обратно в Москву я возвращалась с челноками, в переполненном автобусе, прижимая к себе самый ценный багаж – фотографии. Две большие коробки с лицами тех, кого больше нет. Тяжело... Очень долго я приходила в себя от этой череды потерь. Сначала папа, потом рухнула семья, а теперь и мама... Казалось, земля уходит из-под ног. Но жизнь, как оказалось, только начала проверять меня на прочность. Она готовила мне встречу с тем, кто станет новой опорой. С тем, кто поможет заживить эти раны. Но это было уже потом. А тогда была просто пустота и тихий, пыльный дом, в котором осталась жить только память.
Резкий, жизнерадостный звонок телефона вырвал Настю из глубины тяжёлых воспоминаний, словно протянутая рука, возвращающая её в светлую реальность.
— Ба! Мы покушали! Сейчас опять поедем, — звенел в трубке голосок Лизы, такой ясный и близкий, будто она находилась в соседней комнате.
— Вот и хорошо, солнышко, — Настя невольно улыбнулась, и тёплое чувство разлилось по душе, смывая остатки горечи.
— А дед где? В гараж ушёл? — с детской прямотой поинтересовалась внучка.
— Да, внученька. Как всегда.
— А ты ругалась? Да? Ба, не ругайся. Дед просто... он по мне скучает. Он же у нас хороший! — в её голосе слышалась трогательная забота и любовь.
Сердце Насти сжалось от нежности. Какая же она у них умница, эта кроха, всё чувствует.
—Не буду, родная. Дед у нас самый лучший. Самый хороший.- улыбнулась.
— Ой! Мама трубку просит.
— Мам, у нас всё хорошо, покушали ! Спасибо за пирожки и блинчики, — уже голос Маши, тёплый и спокойный. Настя услышала, как на заднем плане Сергей кричит: "Огромное спасибо, мам! Объедение !"
— Кушайте на здоровье, а то сейчас опять работа, забота... Когда тебе с пирогами возиться-то?- как же хочется помочь, освободить от части домашней работы дочь!
— Мам, не скучайте там сильно, отдыхайте больше! Обещаю, позвоню, как только приедем. Любим, целуем крепко-крепко!
— И мы вас... Очень любим.
Я ещё какое-то время смотрела на потухший экран телефона, и по щекам снова потекли предательские слёзы. Но на этот раз они были не только от грусти. В них была и благодарность за это нежное "не ругайся", и гордость за дочь, которая выстроила свою счастливую жизнь, и лёгкая щемящая нежность ко всему на свете.
- Как же я не люблю эти отъезды... Опять ожидание, общение только по телефону, по экрану...- вздохнула, вытерла слезы со щек.
Потом закрыла альбомы, бережно стряхнула с их бархатных обложек невидимую пыль прошлого и убрала на верхнюю полку шкафа.
- Долго я засиделась, заотдыхалась сегодня, — с лёгким укором подумала.
Встав, заглянула в комнату дочери и Сергея, Лизы. Комнаты были идеально чистыми. Убирать здесь не хотелось, да и нечего было убирать — Маша всегда оставляла за собой идеальный порядок. Она удивительным образом впитала в себя лучшее от всех. От бабушки — её педантичность, обострённое чувство порядка: всё должно лежать на своих местах, ни пылинки, ни соринки. А от деда — его лёгкий, солнечный характер, неизменную улыбчивость и умение радоваться мелочам. А от нас... От нас с Колей она взяла самое главное — способность любить и быть любимой. - -Мы спокойны за свою старость ! — с глубокой уверенностью подумала Настя. — Не бросит. Никогда.
Вышла на улицу. Воздух был густым и знойным. Я подкачала воду в летний душ — Коля любит смыть с себя вечернюю усталость, грязь под прохладными струями. К вечеру вода в баке нагреется до состояния почти кипятка. Взгляд скользнул по огороду. Работы там почти не осталось — всё выполото, прорыхлено, сегодня только полить. Я подняла с земли наливную грушу, обтёрла её о халат и откусила. Сладкая, сочная, пахшая солнцем и детством. Лизина любимая. И Маша их всегда обожала.
- Ох, когда же успела вырасти наша малышка? — с лёгким удивлением подумала. — Вчера только на руках носила, а сегодня у неё уже своя малышка, наша внучка... Говорят, чужие быстро растут, а тут и своя ...не успели оглянуться.
Солнце нещадно палило. Август в этом году выдался на удивление жарким, щедрым на солнце.
Войдя в дом, я с наслаждением ощутила прохладу, которая обволакивала, как мягкое покрывало. Заглянула в холодильник. На ужин можно доедать вчерашнее, а завтра приготовлю всё свежее. Снова опустилась в своё кресло у окна. И снова, уже не грустные, а светлые воспоминания нахлынули на меня, как тёплая морская волна.
Я вспомнила, как Маша, совсем крохотная, смешно морщила носик, пробуя свою первую грушу. Как Коля, весь перепачканный землёй, с гордостью показывал ей первый выкопанный картофель. Как они всей семьёй вечерами сидели в этой самой беседке, и звонкий смех дочери разносился по всему двору. В этих воспоминаниях не было боли. Была лишь глубокая, тихая радость от прожитых лет и благодарность за каждый подаренный судьбой день. И понимание, что всё в жизни идёт своим чередом. И это — правильно.