Глава 1. Заимка
Дым из печной трубы поднимался тонким столбом в неподвижный морозный воздух, будто свеча, поставленная гигантом в дверном проеме между небом и землей. Заимка стояла на небольшом взгорке, окруженная со всех сторон стеной пихтачей и кедрача. Снег лежал нетронутым, пушистым саваном, погребающим под собой поваленные деревья, камни, следы зверей. Тишина была абсолютной, оглушающей, лишь изредка ее разрывал треск лопающейся от мороза древесины или отдаленный крик кедровки.
Сергей вышел на крыльцо, вдохнул полной грудью. Воздух, обжигающе холодный, пах хвоей и звездной пылью. Он сюда сбежал. От долгов, от воспоминаний, от людей, которые смотрели на него с укором или с жалостью. Заимка досталась ему от деда, старого охотника-промысловика, который знал тайгу как свои пять пальцев. Полгода Сергей жил здесь один. Рубил дрова, ловил рыбу в ближайшей незамерзающей речушке, читал потрепанные книги, оставленные предком. Первое время было тяжело — давило одиночество, но потом он сроднился с тишиной, научился слушать ее оттенки.
Он обходил свои владения: баньку, засыпанную по крышу снегом, сарай с инструментами. Ноги утопали в снегу с мягким хрустом. Он заметил странное — от леса к заимке вел четкий след. Не звериный. Похожий на человеческий, но слишком широкий и глубокий, будто кто-то шел, сильно волоча ноги. Сергея бросило в жар. Он жил один на десятки километров вокруг. Соседей не было. Охотники в эти места в глухозимье не заходили.
Он пошел по следу. Тот вел от самой кромки леса, петлял между деревьями и упирался в его же, сергеевы, следы, сделанные вчера, когда он ходил проверять капканы. Больше ничего. Никого. Следы уходили обратно в чащу, но там, где они должны были начинаться, был лишь чистый, нетронутый снег. Сергей почувствовал, как по спине пробежали мурашки. «Показалось, — убеждал он себя. — Ветер надул, я просто не так понял».
Вернувшись в избу, он затопил печь покрепче. Сквозь заиндевевшее стекло маленького окошка тайга казалась негостеприимной и чужой. Сумерки сгущались быстро, синие и густые. И в этой наступающей темноте ему почудилось движение. Какая-то тень отделилась от стволов и медленно поплыла в сторону заимки. Высокая, темнее ночи. Сергей резко отшатнулся от окна, зажгал керосиновую лампу. Руки дрожали.
«Нервы, — думал он, наливая в кружку крепкого чаю. — Слишком долго один. Надо съездить в поселок, поболтать с кем-нибудь, иначе свихнусь».
Ночью его разбудил звук. Негромкий, но отчетливый. Скрежет. Будто по стене снаружи проводят чем-то шершавым и твердым, по обшивке из кругляка. Раз. Два. Потом тишина. Сергей замер, прислушиваясь, кровь стучала в висках. Он лежал, уставившись в потолок, боясь пошевелиться. Через несколько минут скрежет повторился. Уже ближе к окну. Медленный, преднамеренный.
Он встал, взял со стены дедовское ружье-берданку. Подошел к окну, отдернул занавеску. Ничего. Только его же отражение, бледное и испуганное, смотрело на него из черного стекла. И белый-белый снег, освещенный поднявшейся из-за туч луной.
Он просидел до утра с ружьем на коленях. Скрежет больше не повторялся. С первыми лучами солнца, робкими и холодными, он вышел осматривать стены. Ничего. Ни следов, ни царапин. Только идеальная, пушистая пелена снега. Но на том самом месте, где он видел тень, снег был протоптан. Будто кто-то простоял там несколько часов, не двигаясь с места.
Сергей понял, что ему не показалось. Он здесь не один.
Глава 2. Первые знаки
Прошла неделя. Каждую ночь скрежет возвращался. Он не был регулярным, и от этого было еще страшнее. Иногда ночь проходила в гнетущей тишине, и Сергей, измученный ожиданием, к утру проваливался в тяжелый, беспокойный сон. Иногда же скреблась «гость» несколько раз за ночь — у стены, под окном, у двери. Однажды скрежет был прямо у изголовья его кровати, за бревенчатой стеной. Сергей вскочил, прижал ладонь к холодным бревнам. Ему показалось, что он чувствует легкую вибрацию.
Он пытался бороться. Оставлял на ночь зажженную лампу на крыльце — утром она была потушена, а стекло — ледяное. Вышел как-то ночью с ружьем, осмелев от злости и страха. Оббежал избу, кричал: «Выходи, дьявол! Покажись!». В ответ — лишь эхо, раскатившееся по спящему лесу, и усилившийся ветер, завывавший в вершинах кедров.
Следы появлялись каждое утро. Всегда в одном и том же месте — на опушке, напротив его окна. Глубокие, бесформенные вмятины в снегу. Он засыпал их пеплом из печки, но на следующее утро они были снова. Будто невидимый страж занимал свой пост с заходом солнца и покидал его с рассветом.
Одиночество, которое он когда-то ценил, стало его тюрьмой. Тишина превратилась из друга в мучителя, в паутину, где каждый шорох вырастал до грома. Он начал разговаривать вслух сам с собой, лишь бы заглушить навязчивые мысли. Книги не читались, еда стала безвкусной. Он похудел, глаза впали, под ними залегли темные тени.
Он вспомнил рассказы деда. Тот, бывало, сидя у печки, говорил о «хозяине» тайги, о духах, что бродят по чащобам. О «лешем», что может сбить с пути, или о «буке» — злом, одиноком духе, что ненавидит людей и селится рядом с их жильем, выживая их по капле. Сергей всегда считал это сказками, байками старых охотников. Теперь эти сказки обретали плоть и кровь. Вернее, тень и скрежет.
Однажды днем, пытаясь отвлечься, он пошел в сарай за дровами. Сарай был старый, темный, пах смолой и мышами. И тут он увидел. На внутренней стороне двери, грубо обтесанной топором, были свежие царапины. Длинные, глубокие, будто их оставили когти огромного зверя. Но зверь не мог оказаться внутри запертого сарая. Сергей провел пальцами по шершавой древесине. Стружка осыпалась ему под ноги. Это было материальное доказательство. Не игра света, не шум в голове. Реальная угроза.
Вернувшись в избу, он сел за стол и достал из сундука старую, пожелтевшую от времени карту. На ней рукой деда были помечены тропы, зимовья, реки. И одно место, в стороне от охотничьих путей, было обведено кружком с пометкой: «Не ходи. Место нехорошее». Сергей всегда думал, что там либо болото опасное, либо медвежье логово. Теперь он смотрел на этот кружок с ужасом. Заимка стояла как раз на пути к этому месту. Может, он построил ее там, где не следовало? Может, дед знал, но не успел предупредить?
Мысль о том, чтобы собраться и уйти, промелькнула, но он тут же отогнал ее. Куда? В город, к долгам и позору? К людям, которые его предали? Нет. Здесь его крепость. Пусть и осажденная.
Вечером он тщательно запер дверь, подпер ее массивным чурбаком, хотя сомневался, что это поможет против того, что скребется по ночам. Он сел у окна, глядя на темнеющий лес. И снова увидел ее. Тень. На этот раз она была ближе. Все такая же высокая и бесформенная, но теперь он разглядел некое подобие головы, слишком вытянутой, и длинные, неестественные конечности. Она не двигалась, просто стояла, наблюдая. Сергей почувствовал на себе тяжесть этого взгляда, холодного, лишенного всякого интереса или злобы. Это был взгляд пустоты, смотрящей на букашку.
Он не слышал скрежета в ту ночь. Но чувствовал, что оно там. Стоит и ждет. Чего?
Глава 3. Снег и отчаяние
Началась пурга. Несколько дней и ночей мир за окном слился в одно белое, воющее месиво. Ветер бил в стены, сдирал с крыши снег, заносил заимку по самые окна. Сергей был в ловушке, но странным образом эта природная ярость принесла ему облегчение. Никаких следов на опушке не появлялось. Никакой тени не было видно в белой мгле. Даже скрежет тонул в завываниях бури.
Он воспрял духом. Может, это существо, что бы оно ни было, не выносит непогоды? Может, пурга смыла, унесла прочь эту нечисть? Он даже начал шутить сам с собой, напевал старые песни, впервые за долгое время с аппетитом поел.
На четвертый день ветер стих. Утром выглянуло бледное, вымытое солнце. Сергей, полный надежды, открыл дверь. Сугроб до половины двери осыпался внутрь. Он начал расчищать проход, работая с энергией обретенного спасения. Выбравшись на крыльцо, он окинул взглядом очищенный, сияющий мир. И замер.
Следы были повсюду.
Они опоясывали заимку плотным кольцом. Глубокие, бесформенные вмятины шли впритык к стенам, будто кто-то часами ходил по кругу, в упор рассматривая его жилище. Ни одна щель, ни одно окно не остались без этого внимания. Отпечатки вели к лесу и возвращались обратно, создавая сложный, безумный узор на белом снегу.
Но самое страшное ждало его у сарая. На свежевыпавшем снегу, как на чистом холсте, кто-то вывел огромную, кривую стрелу. Она указывала прямо на дверь избы.
Сергей отшатнулся, словно получив удар в грудь. Его надежды рухнули в одно мгновение. Это была не случайность, не природный феномен. Это был четкий, недвусмысленный знак. Послание. И он его понял: «Я здесь. Я никуда не ушел. Ты мой».
Он забился в избе, дрожа как в лихорадке. Разум его цеплялся за последние соломинки. Медведь-шатун? Нет, у медведя след другой, да и шатун в такую погоду спит. Волк-одиночка? Смехотворно. Безумный отшельник? В этих местах? Нереально.
Оставалось только одно — мистика. Дедов «бук». Дух, охраняющий эту часть тайги. И он, Сергей, вторгся в его владения. Не просто прошел, а поселился здесь. Осквернил это место.
Он вспомнил старые поверья. Говорили, что такие духи питаются человеческим страхом. Что они высасывают из человека жизнь по капле, насылают кошмары, сводят с ума, пока жертва не умрет от истощения или не бросится в петлю от отчаяния.
«Хорошо, — прошептал Сергей, сжимая кулаки. — Не дамся я тебе так просто».
Он решил бороться по-другому. Если это дух, значит, нужны иные методы. Он нашел в дедовых вещах маленькую иконку Николая Угодника, затерявшуюся среди всякого хлама. Повесил ее над дверью. Рассыпал по порогу соль — старинный оберег. Ночью он вышел на крыльцо и громко, стараясь, чтобы голос не дрожал, сказал в темноту:
— Я не звал тебя. Я не трогаю твой лес. Оставь меня в покое. Я уйду весной. Дай мне дожить до весны.
В ответ тишина была такой густой, что давила на уши. Казалось, сама тайга затаила дыхание. И тогда из леса, с той самой опушки, донесся звук. Не скрежет. А тихий, влажный смех. Он был негромким, прерывистым, словно кто-то давился и хохотал одновременно. Этот звук был страшнее всего, что Сергей слышал до сих пор.
Он вбежал в избу, захлопнул дверь и забился в угол, накрывшись тулупом. Смех прекратился так же внезапно, как и начался. А потом начался скрежет. На этот раз он был настойчивым, яростным. Будто огромный зверь точил когти о камень прямо у его порога. Сергей понял: его мольбу услышали. И ответили отказом.
Глава 4. Голос в метели
Смех оборвался, оставив после себя звенящую, ранимую тишину. Скрежет у двери продолжался всю ночь, методичный и неумолимый. Сергей не сомкнул глаз. Он сидел на кровати, вцепившись пальцами в одеяло, и слушал. Каждый звук отзывался болью в измотанных нервах. К утру скрежет затих, сменившись настораживающим безмолвием.
Выглянув в окно, он не увидел следов. Вместо них вся площадь перед заимкой была усеяна мелкими, острыми осколками льда, будто кто-то разбил огромную глыбу. А на двери сарая, поверх старых, проступили новые царапины, сложившиеся в нечитаемый, но зловещий узор.
Он больше не мог это терпеть. Нужен был совет, помощь, просто голос другого человека. В углу избы, на полке, пылился старенький транзисторный приемник, оставленный дедом. Батареек не было, но Сергей нашел запасной комплект в гермоконтейнере. Руки дрожали, когда он вставлял их. Он включил приемник.
Сначала был только шип и треск. Он крутил ручку настройки, ловля отдаленные голоса сквозь свист космических ветров. Наконец, сквозь помехи, пробился усталый баритон диктора — передавали сводку погоды для удаленных районов. Голос был таким человеческим, таким нормальным, что у Сергея навернулись слезы. Он слушал про циклоны, антициклоны, температуру... обыденность, которая казалась теперь сказкой из другой жизни.
Когда сводка закончилась и понеслась бессвязная музыка, Сергей не выключил приемник. Шум был лучше тишины. Он поставил его на стол и принялся варить кашу, впервые за долгое время чувствуя призрачную надежду.
Вечером, когда сумерки снова начали сгущаться, он снова включил приемник. Поймал какую-то дальнюю станцию, где говорили по-эвенкийски. Он не понимал слов, но мелодика речи успокаивала. И вдруг... сквозь речь диктора, сквозь шипение, прорвался другой звук. Тихий, влажный шепот, который он слышал ночью в виде смеха. Он был здесь, в динамике приемника.
«...сергей...»
Он отшатнулся, опрокинув табурет. Приемник упал на пол, но шепот не прекратился, становясь громче, четче.
«...одинок... холодно... выйди...»
Это был не вопрос, не угроза. Это была констатация. Констатация его состояния. Существо впитывало его страх и теперь говорило с ним его же языком, используя его же тоску.
С отчаянным криком Сергей схватил приемник и швырнул его об стену. Пластик треснул, батарейки выкатились. Шепот прекратился. В наступившей тишине он услышал лишь собственное тяжелое дыхание и... тихий стук в стекло.
Он медленно повернул голову. На окне, с внешней стороны, была налипшая снежная крупа. И посреди белого налета, будто проведенный по инею изнутри, но снаружи, четко виднелся отпечаток. Отпечаток длинных, костлявых пальцев с острыми, продавившими стекло ногтями.
Оно не просто слушало. Оно уже смотрело на него.
Глава 5. Лицо в окне
Он забил окно старой фанерой, которую нашел в сарае. Теперь в избе царил вечный полумрак, освещаемый лишь дрожащим пламенем лампады и печным глазком. Воздух стал спертым, пахшим страхом и затхлостью. Он словно сам себя замуровал в гробу, спасаясь от того, что было снаружи.
Но изоляция не помогла. Теперь звуки доносились с крыши. Медленные, тяжелые шаги. Не скользящие, не крадущиеся, а именно шаги — мерные, уверенные, будто некто огромный и тяжелый прогуливался по кровле, изучая ее. Потом шаги затихали прямо над ним, и начинался скрежет — будто скоблили саму дранку, пытаясь добраться до него сверху.
Он перестал выходить совсем, даже по нужду — использовал старое ведро. Запасы дров таяли. Он начал жечь мебель — сначала старый табурет, потом полки. Тепло уходило сквозь стены, в избе становилось холодно. Дыхание его превращалось в пар. Он кутался в все имеющиеся одежды и тулуп, но внутренний холод, исходивший из самого сердца, ничто не могло победить.
Он пытался молиться, вспоминая обрывки детских молитв. Но слова застревали в горле, казались пустыми и бессмысленными перед лицом этой древней, древесной мощи. Казалось, сама тайга дышала на него из-за стены ледяным, равнодушным дыханием.
Однажды ночью, в полудреме, ему показалось, что между досками фанеры в окне есть щель. Он подошел, прильнул к ней глазом. Снаружи была кромешная тьма. И вдруг эта тьма сдвинулась. И он увидел Глаз. Огромный, без век, без ресниц, цвета мутного янтаря, с вертикальным зрачком, как у змеи. В зрачке этом отражалось его собственное, искаженное ужасом лицо.
Он отпрянул с воплем. На улице раздался тот самый влажный, давящийся смех. Фанера на окне затрещала, будто по ней ударили с невероятной силой.
Он понял, что это конец игры. Его загнали в угол. Существо не просто пугало его — оно методично, как хищник, отсекало ему все пути к спасению, разрушало его рассудок, его волю. Оно наслаждалось процессом.
В ящике стола лежал патронташ. Последние патроны к берданке. Он взял один. Холодный, тяжелый латунный цилиндр. Он вложил его в патронник. Мысль была проста, ясна и ужасна. Лучше пуля в лоб, чем быть съеденным заживо этим ледяным кошмаром. Лучше конец, чем вечный ужас.
Он прислонил холодный приклад к щеке. Палец нащупал курок. В этот момент скрежет на крыше прекратился. Воцарилась абсолютная тишина. И в этой тишине он услышал новый звук. Слабый, далекий, но такой желанный, что сердце его екнуло. Лай собаки.
Глава 6. Чужой
Лай повторился, уже ближе. Потом послышались крики — человеческий голос, подбадривающий упряжку. Сергей остолбенел, не веря своим ушам. Он опустил ружье. Кто-то шел к заимке. Через пургу, через мороз, через эту проклятую тайгу.
Он сорвал фанеру с окна. В свете поднявшейся луны он увидел их. К заимке, пробиваясь через сугробы, двигалась собачья упряжка. В нартах сидел человек в меховой парке, с капюшоном на голове.
Сергей распахнул дверь. Морозный воздух ворвался в избу, но он не чувствовал холода. Он кричал, махал руками, плакал от облегчения. Казалось, сама благодать сошла на это проклятое место.
Человек подъехал к крыльцу, осадил собак. Это был не молодой эвенк, как ожидал Сергей, а пожилой русский мужчина с обветренным, как старый дуб, лицом и пронзительными светлыми глазами. Он выглядел усталым, но собранным.
— Привет, хозяин! — крикнул он хриплым голосом. — Давно я к тебе прусь! Заблудил малость, черт бы побрал эти метели! Пустишь обогреться?
Сергей кивал, не в силах вымолвить слова. Он помог гостю разобрать упряжку, ввести собак в сени. Псы, лайки, были насторожены, уши прижаты, они рычали, озираясь по сторонам, но послушно вошли внутрь.
В избе гость скинул парку, потянулся к печке.
— Ох, и занесло же меня. Я Анатолий, из Верхних Песков. По соболю иду. Давно тут стоишь?
Сергей молча налил гостю чаю, его руки все еще дрожали. Он смотрел на Анатолия как на пришельца с другой планеты.
— Ты... ты один? — наконец выдавил он.
— Ага, — Анатолий прихлебнул чай и поморщился. — Один-то один, да не совсем. Собаки со мной. А что? Скучно одному?
Сергей не выдержал. Он начал говорить. Сначала медленно, потом все быстрее, сбивчиво, почти истерично. Он рассказал про тень, про скрежет, про следы, про смех в приемнике, про глаз в окне. Он вывалил на гостя весь свой ужас, все свои догадки о духе, о «буке».
Анатолий слушал молча, не перебивая. Его лицо было серьезным. Когда Сергей закончил, он тяжело вздохнул.
— Бывает в тайге, — сказал он просто. — Не всякое место для человека. Твой дед, он зря тут зимовал. Место это... нехорошее. Старики говорили — «тропа лешачего» тут проходит. Кто на ней встанет, того он и будет глодать, пока не сломает. Не убьет, нет. Сломает.
Сергей смотрел на него с надеждой.
— Что же делать? Уйти?
— Уйти надо, — кивнул Анатолий. — И чем скорее, тем лучше. Я с собой возьму. До Верхних Песков дойдем. Утром, чуть свет, и двинем.
Впервые за многие недели Сергей почувствовал, как камень спадает с души. Он не один. Есть выход. Есть спасение. Он с жадностью допил свой чай, слушая, как Анатолий негромко рассказывает про дорогу, про своих собак. Он не заметил, как псы в сенях заскулили и прижались друг к другу. И не увидел, как взгляд Анатолия, уставленный на заиндевевшее окно, стал напряженным и осторожным. Будто он видел там что-то, о чем не стал говорить вслух.
Глава 7. Ночные признания
Сергей накормил гостя лучшим, что у него было — поджарил солонины, открыл последнюю банку тушенки. Анатолий ел молча, с сосредоточенным видом человека, знающего цену еде и теплу. Собаки, накормленные и напоенные, устроились в сенях, но вели себя беспокойно, поскуливая и ворочаясь.
— Не спят, — прокомментировал Анатолий, прислушиваясь. — Чуют что-то. Зверя чуют.
— Это не зверь, — мрачно сказал Сергей. — Я же тебе рассказывал.
Анатолий внимательно посмотрел на него своими светлыми глазами.
— Рассказывал. И я тебе верю. Не думай, что ты первый. В тайге всякое бывает. Есть места, куда старики заказывали ходить. А если уж встал на таком — держись. Твой дед, говоришь, был старовер? Может, он знал какие обереги, молитвы... а может, и сам не ведал, что выбрал плохое место.
Он помолчал, раскуривая самокрутку.
— Я однажды, лет двадцать назад, ночевал в подобном месте. Недалеко отсюда, кстати. Старое зимовье, брошенное. И тоже... чудилось. Не так, как у тебя, по-другому. Будто кто-то дышит за стеной, в такт тебе. И шепчет. Не слова, а так... шелест. Я тогда молодой был, выскочил с ружьем — никого. А ощущение, что ты не один, не отпускало. Утром ушел и больше туда не ходил. Охотники те места стороной обходят.
— Почему же ты пришел сюда? — спросил Сергей.
Анатолий хитро усмехнулся.
— Соболь нынче по ручьям за Седым хребтом пошел. А тут короче путь. Да и думал, раз живой человек в заимке стоит, значит, все спокойно. Ан нет... Видно, оно к тебе привыкало. Присматривалось. А теперь... распробовало.
От этих слов Сергея снова бросило в холод.
— Что значит «распробовало»?
— А то и значит, — Анатолий выпустил струйку дыма. — Некоторые духи... они как болезнь. Сначала слабость, потом горячка, а там и конец. Они питаются... жизнью. Отчаянием. Страхом. Чем ты больше боишься, тем оно сильнее становится. И тем наглее. Ты своим страхом его прикормил, Сергей.
Сергей опустил голову. Он чувствовал себя виноватым. Словно он сам впустил эту нечисть в свою жизнь.
— Не корей себя, — словно угадав его мысли, сказал Анатолий. — Ты не первый, не последний. Утром соберемся — и в путь. Пока мы вместе, пока собаки с нами — ничего. Оно сильное, но трусливое. На силу идет только когда жертва одна.
Они погасили лампу и устроились на ночлег — Сергей на своей кровати, Анатолий на полу, на оленьей шкуре. Собаки в сенях наконец затихли. Впервые за много дней Сергей начал засыпать с ощущением относительной безопасности. Едва его сознание начало уплывать, он услышал скрежет. Всего один раз. Прямо под окном. Быстро и зло.
Он вздрогнул и приподнялся на локте.
— Ты слышал?
Анатолий не шевелился.
— Спи, — тихо сказал он из темноты. — Не обращай внимания. Это оно проверяет. Не поддавайся.
Сергей лег, прислушиваясь. Больше звуков не было. Но он чувствовал — оно там. Ждет.
Глава 8. Утро ухода
Сергею не пришлось будить Анатолия. Тот поднялся еще затемно, бесшумно, как призрак, и начал собираться. Сергей, дрожа от нетерпения и остаточного страха, стал сворачивать свои нехитрые пожитки — спальник, немного еды, патроны. Все остальное было неважно. Лишь бы уйти.
Рассвет застал их уже на ногах. Анатолий запрягал собак. Псы снова были нервными, тянули упряжку в сторону от леса, рычали и озирались. Хмурое утро не принесло облегчения. Небо было затянуто свинцовыми тучами, предвещая новую пургу.
— Быстро собирайся, — бросил Анатолий, затягивая ремни нарт. — Погода портится. Надо успеть до Седого хребта, там пещера есть, переждем, если что.
Сергей вынес свой мешок, окинул взглядом заимку. Теперь это место казалось ему не убежищем, а ловушкой, склепом. Он готов был бросить все и бежать без оглядки.
И тут он увидел их. Следы. Они шли от леса и петляли вокруг заимки, как и раньше. Но сегодня к ним добавилось нечто новое. Рядом с глубокими вмятинами шли четкие, человеческие следы — следы Анатолия, сделанные вечером, когда он подходил к дому. И следы «него» шли вплотную к следам гостя, иногда наступая на них, будто изучая, сравнивая.
— Анатолий, гляди, — прошептал Сергей.
Охотник подошел, посмотрел. Лицо его стало каменным.
— Вижу. Наглеет. Ничего, пройдем. Собак запряг?
В этот момент одна из лаек, крупный кобель по кличке Ветер, внезапно взвыл. Не рычал, а именно взвыл — протяжно, тоскливо, по-волчьи. Остальные собаки подхватили. Лес ответил им гулким эхом.
— Тихо! — рявкнул Анатолий, но пес не унимался, уставившись в лес, ощетинившись и поджав хвост.
Сергей посмотрел туда же. И снова увидел Тень. Она стояла на опушке, но сегодня была ближе, чем когда-либо. Теперь он разглядел ее чуть лучше. Высокий, сухопарый силуэт, казавшийся сделанным из спрессованной тьмы и сучьев. Голова была вытянутой, без лица, лишь два бледных пятна, похожих на глаза. Она не двигалась, просто стояла, преграждая им самый короткий путь к тропе.
— Вот... оно, — с трудом выговорил Сергей.
Анатолий резко обернулся. Он смотрел прямо на Тень. Его лицо побелело.
— Так... Вижу, — он медленно поднял руку и перекрестился широким, староверческим крестом. — Отженись, нечисть. Не твое это дело. Не твой это путь.
Тень не шелохнулась. Но из леса, сквозь вой собак, донесся тот самый смех. Теперь он звучал громче и отчетливее. В нем слышались насмешка и вызов.
— Садись в нарты! — скомандовал Анатолий, хватаясь за ружье. — Быстро! Поедем другим путем, через ручей!
Сергей бросил мешок в нарты и вскочил в них сам. Анатолий щелкнул кнутом, и упряжка, срываясь с места, помчалась в обход, к заснеженному ложу ручья. Сергей обернулся. Тень все так же стояла на опушке, провожая их. И ему показалось, что одно из бледных пятен-глаз медленно мигнуло.
Глава 9. Погоня
Они мчались по руслу ручья, укрытому снегом. Собаки бежали с отчаянной скоростью, подстегиваемые страхом и кнутом Анатолия, который бежал сзади на лыжах, подталкивая нарты. Ветер свистел в ушах, ледяные брызги летели из-под полозьев. Сергей вцепился в нарты, пытаясь не вывалиться.
— Не оглядывайся! — крикнул Анатолий, его голос был хриплым от натуги. — Гони собак! Прямо по ручью, потом на подъем!
Сергей и не собирался оглядываться. Он боялся, что увидит эту тень преследующей их, скользящей по снегу без усилий. Но он чувствовал ее. Чувствовал спиной — ледяной холодок, ползущий по позвоночнику. Чувствовал, как на них давит тяжелый, враждебный взгляд.
Они выскочили из ручья на заснеженный склон. Собаки, тяжело дыша, полезли вверх. И тут одна из них, замыкающая, молодала лайка, взвизгнула и исчезла. Пропала просто, будто провалилась сквозь снег. Упряжка дернулась, замедлила ход.
— Стой! — закричал Анатолий, оборачиваясь.
Они остановились. На том месте, где только что была собака, зияла дыра в снегу. Ни криков, ни хруста костей — ничего. Тишина. Остальные псы забились в кучу, скуля от ужаса.
— Что это?! — закричал Сергей.
— Не знаю! — Анатолий подбежал к краю, заглянул. — Провал... Но здесь не должно быть провалов!
И тут Сергей увидел. На чистом снегу, чуть в стороне, появился след. Один-единственный. Глубокая, бесформенная вмятина. Потом еще один, в двух метрах от первого. Будто нечто невидимое огромными прыжками настигало их.
— Оно здесь! — завопил он, хватая свое ружье.
Анатолий выстрелил в воздух. Грохот выстрела раскатился по лесу. На мгновение все замерло. Даже ветер стих. Потом с вершины склона на них с грохотом обрушилась лавина. Небольшая, но стремительная. Не снежная, а изо льда и слежавшегося снега. Она ударила по упряжке, сбила с ног Анатолия, перевернула нарты.
Сергей оказался заваленным по пояс. Он отчаянно забился, пытаясь выбраться. Собаки, испуганные и раненные льдинами, рвались из упряжи, усугубляя хаос. Анатолий, откашлявшись, уже вставал на ноги.
— Цепляйся! — крикнул он, помогая Сергею выбраться. — Это оно! Это оно все делает!
Когда они наконец поднялись, они увидели, что находятся в небольшой ледяной ловушке. Склон над ними был чист, лавина сошла будто точечно, только на них. А по краю этого ледяного амфитеатра, на гребне, стояла она. Тень. Теперь они видели ее в полный рост на свету. Она была высокой, тонкой, словно иссохшее дерево, а ее длинные, несоразмерные руки почти касались снега. Лица по-прежнему не было, лишь маска из пустоты с двумя горящими точками.
Она медленно подняла одну руку и указала на них. Длинный, костлявый палец был направлен прямо в сердце Сергея.
Анатолий выстрелил. Метко. Пуля должна была попасть в центр темной груди. Но она прошила тень насквозь, не оставив и следа, и с глухим стуком впилась в лед где-то позади.
Тень не шелохнулась. Она просто стояла и смотрела. И снова послышался тот смех. Теперь он был прямо у них в головах, холодный и безжалостный. Они были в западне. А их оружие было бесполезно.
Глава 10. Ловушка
Ледяной амфитеатр, в котором они оказались, был идеальной ловушкой. Гладкие, отвесные стены высотой в три человеческих роста окружали их, а единственный проход, через который они сюда въехали, был теперь завален глыбами слежавшегося снега и льда. Собаки, перепуганные и раненные, жались к ногам Анатолия, тихо поскуливая.
Тень на гребне неподвижно наблюдала за ними. Ее присутствие было физическим давлением, ледяным грузом на плечах. Воздух стал густым и тяжелым, дышать было трудно.
— Пули не берут, — хрипло констатировал Анатолий, перезаряжая ружье дрожащими руками. — Я слышал, что так бывает, но сам... не верил.
— Что же делать? — голос Сергея сорвался на фальцет. Паника, которую он ненадолго отогнал надеждой на спасение, вернулась с утроенной силой.
— Лезть наверх. Другого выхода нет. — Анатолий осмотрел ледяную стену. — Помоги собак вытащить. Без них мы пропали.
Они работали молча, с отчаянием загнанных зверей. Анатолий, используя нож и приклад ружья как ледоруб, начал вырубать во льду ступеньки. Сергей, стоя на нартах, подсаживал собак, которые цеплялись за малейшие выступы и, повизгивая, карабкались наверх. Каждая секунда ожидания удара со стороны Тени казалась вечностью.
Но удар пришел не сверху. Когда последняя собака, истекая кровью из порезанной льдиной лапы, исчезла за гребнем, лед под ногами Сергея дрогнул. Раздался оглушительный треск, и огромная трещина, синеватая и живая, побежала от центра ловушки к стенам. Ледовое дно проваливалось.
— Лезь! — закричал Анатолий, протягивая руку.
Сергей прыгнул к стене, вцепился в вырубленные ступеньки. Лед крошился под его пальцами. Он полез вверх, не помня себя, чувствуя, как холодная бездна разверзается у него под ногами. Анатолий карабкался следом.
Они выбрались наверх, тяжело дыша, и тут же вскочили на ноги, ожидая атаки. Но гребень был пуст. Тень исчезла. Собаки сидели неподалеку, скуля и глядя на них умоляющими глазами. Кругом простирался безмолвный, белый лес. Казалось, все было кончено.
— Быстро! Собирай упряжку! — скомандовал Анатолий, его лицо было серым от напряжения.
Но когда они попытались собрать перепуганных псов, оказалось, что все ремни упряжи были перерезаны. Аккуратно, одним движением, будто бритвой. И не просто перерезаны — они были посечены на мелкие кусочки, которые валялись вокруг, словно конфетти.
Они смотрели на это немое свидетельство необъяснимой, целенаправленной жестокости. Без упряжи собаки были бесполезны.
— Пешком, — прошептал Анатолий, и в его голосе впервые прозвучало отчаяние. — Пешком до хребта... Дойдем.
Он не был уверен, и они оба это понимали. До Седого хребта было километров пятнадцать по глубокому снегу. Без нарт, без припасов, которые остались внизу в ледяной ловушке. Это был смертный приговор.
И тут Сергей заметил на снегу темное пятно. Он подошел ближе. Это была кровь. Не собачья. Анатолий, поднимаясь, поранил руку об лед. И за его кровавым следом, вплотную, шли те самые бесформенные вмятины. Существо шло за ним по пятам, словно притягиваемое запахом жизни, вытекающей по капле.
Оно не ушло. Оно играло с ними.
Глава 11. След крови
Они шли по лесу, проваливаясь по колено в снег. Анатолий шел первым, прокладывая лыжню, его окровавленная рука оставляла на белизне яркие, алые брызги. Сергей брел следом, с трудом переставляя ноги. Он нес на себе свое ружье и ружье Анатолия, который не мог держать его из-за раны. Собаки молча бежали рядом, прижав уши, их шерсть была взъерошена.
Они не видели Тени. Не слышали скрежета. Но они знали, что она рядом. Ее присутствие выдавало неестественное поведение леса. Птиц не было слышно вовсе. Белки не перепрыгивали с ветки на ветку. Даже ветер стих, словно затаившись. Лес замер в ожидании развязки.
След крови Анатолия тянулся за ними, как шлейф. И рядом, вплотную, шли те самые вмятины. Иногда они появлялись прямо поверх кровавых пятен, впитывая их, стирая. Будто существо питалось не только страхом, но и самой их жизненной силой.
— Долго... не пройду, — хрипло проговорил Анатолий, останавливаясь и опираясь на лыжные палки. Его лицо было бледным, губы побелели. — Кровь... плохо.
— Дойдем, — убеждал его Сергей, сам не веря в это. — Отдохни.
Они сели на поваленное дерево. Анатолий снял рукавицу. Разрез на его ладони был глубоким, края синеватыми. Кровь сочилась медленно, но верно. Он попытался засыпать рану снегом, но это не помогло.
— Слушай, парень, — тихо сказал он, глядя на Сергея помутневшими глазами. — Дай мне пару патронов. И иди один. Собаки тебя выведут. Они чуют дорогу.
— Нет! — резко ответил Сергей. — Я тебя не брошу.
— Ты не понимаешь, — Анатолий покачал головой. — Оно теперь на мне. Чуешь? Оно по моей крови идет. Пока я иду, оно за мной следует. А ты... у тебя есть шанс. Оно отвлечется на меня.
Сергей с ужасом понял, что старый охотник говорит не о спасении, а о жертве. Он предлагал себя в качестве приманки, чтобы дать Сергею уйти.
— Мы оба дойдем, — упрямо повторил Сергей, вставая. — Вставай. Еще немного.
Анатолий с трудом поднялся. Они снова пошли. Но теперь шаг Анатолия был тяжелым и неуверенным. Он спотыкался о невидимые кочки, его дыхание стало хриплым и прерывистым. Собаки, чувствуя слабость хозяина, стали еще более нервными.
Внезапно Анатолий остановился как вкопанный и указал вперед.
— Смотри...
Впереди, на развилке двух троп, стоял столб-оберег, какой часто ставят охотники — обтесанное бревно с вырезанным ликом какого-то лесного духа. Но сегодня на него было надето... Сергей присмотрелся и сдержал рвотный позыв. На столб была намертво натянута, словно окровавленная перчатка, шкура с лапы того самого пса, который пропал в провале. Когти торчали во все стороны, а на снегу под столбом алела лужа не успевшей вмерзнуть крови.
Это был еще один знак. Насмешка. Демонстрация силы и своего права устанавливать здесь правила.
Анатолий, глядя на это, медленно опустился на колени.
— Все... — прошептал он. — Поздно. Оно нас уже здесь. В своем кругу.
Сергей обернулся. По их следу, медленно и неотвратимо, приближалась Тень. Она шла по земле, не проваливаясь в снег, и ее вытянутые, темные конечности раскачивались в такт шагам. Два бледных пятна-глаза горели холодным, голодным огнем. Она шла прямо на Анатолия.
Глава 12. Жертва
— Беги! — закричал Анатолий, срывая с плеча ружье. Его руки тряслись, но голос прозвучал твердо. — Я его задержу!
Сергей замер в нерешительности, парализованный страхом и чувством долга. Он не мог бросить человека, который пришел ему на помощь.
— Я не могу!..
— Беги, черт тебя дери! — прохрипел Анатолий, вкладывая последние силы в крик. — Иначе оба сгинем! Оно меня... оно меня уже держит!
Сергей посмотрел на него и понял, что это правда. Лицо Анатолия стало землистым, глаза впали, а по коже поползли темные, похожие на трещины прожилки. Будто сам лес высасывал из него жизнь через рану на руке.
Тень была уже в двадцати шагах. Воздух вокруг нее колыхался маревым, ледяным зноем. От нее исходил запах прелых листьев, старой крови и вечной мерзлоты.
Сергей отшатнулся. Инстинкт самосохранения, заглушивший на мгновение все остальное, заставил его повернуться и броситься бежать. Он бежал, не разбирая дороги, спотыкаясь и падая, слыша за спиной хриплое дыхание Анатолия и... новый звук. Не скрежет, не смех. А тихий, шелестящий шепот, ползущий по лесу, словно змеи.
Он обернулся на бегу. Анатолий стоял на коленях, подняв ружье. Он не стрелял. Он просто смотрел на приближающуюся Тень, и из его горла вырывался беззвучный стон. Тень наклонилась над ним, ее длинные, темные руки обвили его, словнули ветви. Они не причиняли физической боли — казалось, они впитывали что-то. Анатолий дергался в этих объятиях, его тело становилось все более иссохшим, кожа прозрачной.
И тут раздался выстрел. Это Сергей, не в силах больше видеть это, выстрелил в Тень из своего ружья. И снова — ничего. Пуля прошла насквозь.
Но выстрел привлек внимание. Бледные глаза Тени медленно оторвались от Анатолия и уставились на Сергея. Она бросила охотника. Его тело, теперь похожее на высохшую мумию, бесшумно рухнуло в снег.
Сергей побежал снова. Он слышал за спиной легкий, шелестящий звук — звук скольжения Тени по снегу. Она была быстрее. Он видел, как собаки, которые бежали рядом с ним, одна за другой с визгом отскакивали в сторону, будто натыкаясь на невидимую стену, и пропадали в чаще. Он остался один.
Он бежал, пока в легких не осталось воздуха, пока ноги не стали ватными. Он упал за стволом огромного кедра, прижавшись к коре, и замер, пытаясь не дышать. Шелест приблизился и затих. Он слышал, как что-то огромное и невесомое скользит между деревьями, выискивая его. Он чувствовал на себе ее взгляд — тяжелый, пронизывающий.
И тут он увидел свою руку. На тыльной стороне ладони, там, где он утром, собираясь, зацепился за гвоздь у двери заимки, проступила капелька запекшейся крови. Крови, которую он сам не заметил.
Он понял все. Понял, почему оно преследует его с такой настойчивостью. Он был ранен. Истекал, пусть и микроскопически, жизнью. И этого было достаточно. Он был отмечен. Он был своей.
Тень медленно проплыла мимо его укрытия. Она не заглянула за кедр. Она просто продолжила свой путь, будто зная, что он никуда не денется. Что он уже в ловушке. Ловушке без стен, границ которой он не знал.
Когда шелест затих вдали, Сергей выполз из-за дерева. Он был один. Совсем один. Без собаки, без ружья, которое он выронил где-то в панике. Без надежды. Он посмотрел на свою окровавленную ладонь, затем на темнеющий лес, который теперь был полон не жизни, а одной-единственной, неумолимой воли.
Он пошел. Не зная куда. Просто чтобы двигаться. Потому что остановиться — значило принять свою судьбу. А он еще не был готов. Еще нет.
Глава 13. Круг
Он шел, не разбирая дороги. Целый день? Два? Время потеряло смысл, расплылось в серой, однообразной мути. Он не чувствовал голода, лишь леденящую пустоту в желудке. Жажда заставляла him набивать рот снегом, от которого губели и горло лишь сильнее ныли. Ноги были ватными, тело ломило, но он боялся остановиться. Остановка означала мысль. А мысли вели к пропасти.
Лес изменился. Деревья стали корявыми, скрюченными, будто застывшими в предсмертной агонии. Их ветви, покрытые изморозью, напоминали костлявые пальцы, тянущиеся к нему. Даже снег здесь был другим — серым, рыхлым, пахнущим тленом. Он шел по кругу. Он знал это. Каждые несколько часов он натыкался на собственные следы, уже припорошенные свежим снежком. Иногда он видел на стволах зарубки, которые делал когда-то давно, в другой жизни, проверяя капканы. Он был в нескольких километрах от заимки. Проклятое место не отпускало его, втягивая обратно, как воронка.
Тень он больше не видел и не слышал. Но ее присутствие было повсюду. В гнетущей тишине, в неподвижном воздухе, в самом свете, который, пробиваясь сквозь хмурые тучи, казался мертвым и безжизненным. Иногда ему казалось, что он слышит шепот. Не слова, а лишь их отзвуки, ползущие по земле, шелестящие под снегом. «Один... один... один...»
Он начал разговаривать сам с собой. Сначала шепотом, потом вслух, бессвязно и обрывочно.
— Надо идти на восток... Солнце... где солнце?.. Анатолий... я не виноват... я не мог... Прости...
Он вспоминал город. Теплый свет фонарей, запах кофе из уличной кофейни, смех людей. Это казалось теперь сном, сказкой, которую он когда-то читал. Его реальностью был этот серый, безмолвный ад.
Однажды, провалившись в сугроб, он наткнулся на что-то твердое. Он откопал это руками, ободранными до крови. Это была его же, сергеева, кружка. Та самая, что он бросил в нарты, когда уезжал с Анатолием. Она лежала здесь, в глухой чаще, как немой укор. Как доказательство того, что все, что происходило, — не галлюцинация. Он швырнул ее прочь с диким криком, и услышал в ответ тихий, одобрительный смешок, донесшийся откуда-то сверху, с ветвей старой пихты.
Силы покидали его. Мороз пробирался сквозь одежду, цепкими когтями впивался в тело. Он понимал, что замерзнет. Это был лишь вопрос времени. И тогда, в полном отчаянии, его осенило. Заимка. Она была близко. Там есть печь. Есть крыша. Есть стены. Пусть это ловушка, но это последнее прибежище. Последний рубеж.
Собрав остаток воли, он поплелся на звук ручья, который должен был вывести его домой. К своему гробу.
Глава 14. Возвращение
Он шел на ощупь, по памяти. Сумерки сгущались, превращая лес в подобие гигантской чернильной кляксы. Он уже почти не видел, но чувствовал знакомые ориентиры — кривую сосну, камень-«медведь», просеку, где когда-то давно бушевал пожар.
И вот, сквозь частокол стволов, он увидел ее. Заимку. Она стояла на своем месте, такая же, как и прежде. Только теперь она казалась не убежищем, а огромным, темным зверем, присевшим отдохнуть в снегах. Ни дыма из трубы, ни света в окнах. Мертвый дом.
Он подошел к крыльцу, шатаясь. Дверь была приоткрыта. Он толкнул ее, и та с скрипом отворилась, будто ее кто-то только что закрыл изнутри. Внутри царил беспорядок. Вещи, которые он бросал, собираясь уходить, валялись на полу. На столе стояла его недопитая кружка чая, покрытая плесенью. Воздух был спертым и холодным.
Он упал на кровать, не раздеваясь. Не было сил ни на растопку печи, ни на то, чтобы поискать еду. Единственное, что он сделал — поднял с пола свое ружье, валявшееся в углу. Оно было здесь. Будто его вернули.
Он лежал и смотрел в потолок, слушая, как стучит его собственное сердце. Он ждал. Ждал скрежета, шагов, смеха. Но ничего не происходило. Была лишь полная, абсолютная тишина. Та самая, что была до всего этого. Но теперь она была хуже любого звука. Она была насыщена ожиданием.
Он провалился в тяжелый, болезненный сон. Ему снился Анатолий. Старый охотник стоял последней заимки и смотрел на него без упрека, с каким-то странным спокойствием.
«Оно тебя не убьет, парень, — говорил он во сне. — Оно тебя переделает. Под себя. Ты станешь частью этого места. Как эти деревья. Как эти камни».
Сергей проснулся от холода. В избе было так морозно, что иней покрыл стены изнутри. Он дрожал мелкой дрожью. И тут он понял, что тишина кончилась. Снаружи доносился звук. Но не скрежет. А тихое, монотонное поскребывание. Будто кто-то копал. Копал землю под окном.
Он подполз к окну, оттер иней рукавицей. Лунный свет падал на снег. И он увидел его. Оно было здесь. Сидело на корточках под его окном, спиной к нему. Его длинная, худая спина была покрыта чем-то вроде коры и мха. Оно работало. Его длинные, костлявые пальцы с нечеловеческой ловкостью и скоростью рыли мерзлую землю, отбрасывая комья черной, не покрытой снегом почвы.
Оно что-то закапывало? Или что-то откапывало?
Сергей не мог оторвать глаз. Существо работало с какой-то странной, ритуальной сосредоточенностью. Оно не обращало на него никакого внимания, будто он был частью обстановки, призраком в своем же доме.
Наконец, оно остановилось. Замерло. Потом медленно, очень медленно, начало поворачивать голову. Не все тело, а только голову, на негнущейся шее. Сергей затаил дыхание, вжимаясь в стену. Он боялся увидеть ее лицо.
Но он увидел. И это было хуже, чем он мог представить. Там, где должно было быть лицо, была лишь гладкая, темная, как полированное дерево, поверхность. И на этой поверхности, будто нарисованные бледным мхом, проступили знакомые черты. Его собственные черты. Искаженные ужасом, какими он видел их в отражении того самого Глаза.
Маска из пустоты срисовывала его. Присваивала его облик.
Существо замерло, «смотря» на него своими нарисованными глазами. Потом его «рот» на маске изогнулся в беззвучной, леденящей душу улыбке. Оно медленно повернулось к нему всем телом и подняло руку, указывая длинным пальцем на дверь заимки.
Пришло время выйти.
Глава 15. Лицом к лицу
Он не помнил, как оказался на ногах. Он стоял посреди избы, сжимая в руках ружье. Это был последний, жалкий бастион его человечности. Дверь перед ним была закрыта, но он знал, что оно ждет за ней. Пришло время выйти. Пришло время встретиться с тем, что преследовало его все эти недели.
Мысль о том, чтобы выстрелить в него снова, была бессмысленной. Но что еще ему оставалось? Сидеть здесь и ждать, пока оно само войдет? Оно уже входило, просачиваясь сквозь щели, наполняя собой воздух, который он вдыхал.
Сергей сделал глубокий вдох. Он больше не чувствовал страха. Вернее, страх был, но он стал слишком огромным, слишком всепоглощающим, чтобы его ощущать. Это было как стоять в эпицентре урагана. Оставалась лишь пустота и странное, ледяное спокойствие обреченного.
Он толкнул дверь. Она открылась, и в лицо ему ударил морозный воздух. Луна, круглая и холодная, висела прямо над заимкой, заливая все вокруг призрачным, синеватым светом.
Оно стояло на том же месте, где копала землю. Теперь оно смотрело на него прямо. Его маска с сергеевым лицом была неподвижна, лишь глаза-пятна, казалось, пылали изнутри холодным огнем. Оно было выше, чем он думал. Почти в два раза выше человека. Его тело состояло из сплетенных корней, темного мха и теней, которые колыхались, словно живая материя.
Оно не двигалось. Оно ждало.
Сергей шагнул вперед. Он поднял ружье и прицелился. Не в грудь, а в ту самую маску. В свое собственное лицо.
— Убирайся! — его голос прозвучал хрипло и чужим. — Это мой дом!
В ответ раздался не смех и не шепот. Раздался голос. Тот самый голос из приемника, но теперь он был четким и ясным. И это был его собственный голос.
«Твой дом? — прозвучало у него в голове. — Здесь нет твоего дома. Здесь есть только Я. И то, что становится Мной».
Сергей выстрелил. Грохот выстрела оглушил его. Маска на лице существа вздрогнула, и на том месте, где был лоб, появилась трещина. Из трещины не пошла кровь. Оттуда посыпалась темная, мелкая труха, словно из старого пня.
Существо не отреагировало на выстрел. Оно сделало шаг вперед. Его длинная рука потянулась к Сергею. Медленно, неотвратимо.
Сергей отступил, натыкаясь на косяк двери. Он был парализован. Он смотрел на эту руку, на длинные, острые пальцы, которые сейчас коснутся его.
«Ты боишься, — прозвучал в его голове его же голос. — Хорошо. Ты одинок. Прекрасно. Ты устал. Идеально. Ты — глина. А я — мастер».
Пальцы коснулись его лба. Прикосновение было ледяным, но не причиняло боли. Оно было... пустым. Будто его касалась сама пустота. И эта пустота начала просачиваться внутрь. Сергей почувствовал, как его мысли замедляются, как воспоминания блекнут и рассыпаются в прах. Страх, отчаяние, боль — все это уносилось куда-то, оставляя после себя лишь холодное, безразличное ничто.
Он попытался крикнуть, но не смог. Он смотрел в свои собственные глаза на маске существа и видел, как в них гаснет последняя искра его собственного сознания.
Последнее, что он почувствовал, — это странное, всепоглощающее спокойствие. И последняя, обрывчатая мысль: «Анатолий... я... иду...»
Потом тьма.
Глава 16. Пустота
Он не умер. Смерть была бы милосердием, благословенным концом. То, что случилось, было хуже. Он стал сосудом. Сосудом, из которого медленно, методично вычерпывали все содержимое — мысли, воспоминания, эмоции, саму душу.
Он стоял на коленях в снегу перед заимкой, не в силах пошевелиться. Существо склонилось над ним, его пальцы все еще касались его лба. Через этот контакт тек ледяной поток небытия. Сергей смотрел внутрь себя и видел, как гаснет свет. Воспоминания о детстве, о первой любви, о горечи предательства, о тепле печки в заимке — все превращалось в серую пыль и уносилось воронкой в ту черную дыру, что была существом.
Он перестал чувствовать холод. Перестал чувствовать усталость. Его тело стало чужим, тяжелым и безжизненным, как бревно. Единственное, что оставалось, — это смутное, отдаленное наблюдение. Он видел, как существо отняло руку. Видел, как оно выпрямилось во весь свой неестественный рост и издало звук, похожий на треск ломающихся веток. Возможно, это был смех. Или вздох облегчения.
Потом существо повернулось и медленно, неспеша, поплыло в сторону леса. Оно скрылось между деревьями, растворившись в тенях, будто его и не было.
Сергей остался один. Он попытался встать, но его тело не слушалось. Он лежал в снегу и смотрел в небо. Звезды были яркими и безразличными. Луна освещала его лицо, на котором не было ни страха, ни боли. Лишь пустота.
Он пролежал так несколько часов. А может, дней. Время перестало иметь значение. Он не чувствовал голода, жажды, холода. Он просто был. Как камень. Как дерево.
Утром его заметили птицы. Сначала одна кедровка, потом другая. Они сели на него, поклевали его варежку, не встретив сопротивления. Потом подошел заяц, постоял рядом, пошевелил ушами и прыгнул дальше. Он стал частью пейзажа. Безвредной деталью.
Он видел, как над лесом встало солнце. Видел, как падает снег. Но все это не вызывало в нем никакого отклика. Внутри была тишина. Та самая, оглушающая тишина тайги, но теперь она была внутри него.
Он был пуст.
Глава 17. Последний обход
Инстинкт, древний и безсознательный, заставил его пошевелиться. Что-то в глубине его опустошенного существа, какой-то последний рудимент воли, заставил его подняться. Он встал. Его движения были медленными, механическими, словно его тело было куклой, а кто-то другой дергал за ниточки.
Он не думал о том, куда идти. Его ноги сами понесли его. Он делал последний обход. Тот самый, который он совершал каждое утро, когда жизнь еще имела смысл.
Он прошел к сараю. Дверь была открыта. Внутри на земле валялись перерезанные ремни упряжи. Он смотрел на них пустыми глазами. Никакой связи с событиями, которые привели их сюда, не возникало. Это были просто куски кожи.
Он вышел и пошел к ручью. Ручей подо льдом тихо журчал, но он не слышал его. Он видел свои следы на снегу, но не узнавал их. Он видел заимку, но не помнил, что когда-то это было его домом.
Он подошел к тому месту под окном, где существо копало землю. Яма была все еще там. Черная, сырая, пахнущая мерзлой землей. Он заглянул внутрь. Там ничего не было. Лишь комья земли и камни.
Он стоял и смотрел в эту яму. И вдруг, как далекая молния на горизонте, в его сознании мелькнула искра. Обрывок. Не мысль, а ощущение. Ощущение страха. Того самого, животного, всепоглощающего страха, что он испытывал перед существом.
Искра погасла, оставив после себя еще более густой мрак. Но что-то изменилось. Механизм был запущен.
Он медленно повернулся и побрел обратно к избе. Его походка была неуверенной, шаткой. Он вошел внутрь. Все было так, как он оставил. Беспорядок, пыль, холод.
Он подошел к столу и посмотрел на свою недопитую кружку с плесенью. Он протянул руку и дотронулся до нее. Холодный фарфор. Ничего более.
Потом его взгляд упал на старую, пожелтевшую фотографию, приколотую к стене. На ней был он, молодой, улыбающийся, с девушкой. Он смотрел на свое собственное лицо, но не узнавал его. Это был незнакомец.
Он сорвал фотографию со стены. Держал ее в руках. И снова — искра. На этот раз ярче. Воспоминание о теплом летнем дне, о смехе, о запахе цветущей липы. О любви.
Боль. Острая, пронзительная, как удар ножа. Она пронзила пустоту и заставила его вскрикнуть. Он уронил фотографию и схватился за голову. Это было невыносимо. Эта боль была живой. Она была доказательством того, что он еще жив. И это было ужасно.
Он не хотел этого. Он хотел обратно, в тишину, в нирвану небытия. Боль была хуже, чем пустота.
Он застонал и, спотыкаясь, побежал прочь из избы. Он бежал в лес, подальше от этих стен, которые вдруг стали зеркалами, отражающими его потерю.
Глава 18. Тень в снегу
Он бежал, не разбирая дороги, гонимый болью возвращающихся воспоминаний. Они накатывали волнами, обжигая изнутри. Радость, которую он больше не мог чувствовать. Любовь, которую он больше не мог испытывать. Страх, который был теперь единственным, что осталось от его эмоций.
Он упал в сугроб, рыдая. Но слез не было. Его тело забыло, как плакать. Он просто издавал хриплые, сухие звуки, бился головой о снег, пытаясь заглушить агонию возвращения к жизни, которая уже не была жизнью.
И тут он увидел его. След. Тот самый, бесформенный след. Он вел вглубь леса.
И он понял. Понял, куда ему нужно идти. Есть только один способ остановить боль. Только один способ вернуть себе пустоту, которая стала теперь единственным спасением.
Он встал и пошел по следу. Он шел медленно, без колебаний. Лес снова стал безмолвным и безжизненным. Даже ветер затих, словно затаив дыхае в ожидании финала.
След привел его на небольшую поляну. В центре поляны стояло старое, высохшее дерево, черное, как уголь. И перед деревом стояло Оно. Существо. Оно ждало его.
Оно было неподвижно. Его маска с сергеевыми чертами была обращена к нему. В глазах-пятнах горел тот же холодный огонь.
Сергей остановился в нескольких шагах. Он смотрел на существо, и в его опустошенной душе не было ни страха, ни ненависти. Была лишь просьба. Мольба.
— Забери, — прошептал он, и его голос был тихим, как шелест сухих листьев. — Пожалуйста... забери обратно.
Существо склонило голову набок. Казалось, оно его изучает. Потом оно медленно протянуло к нему руку. Длинные, костлявые пальцы с острыми ногтями.
Сергей не сопротивлялся. Он закрыл глаза. Он чувствовал, как ледяные пальцы снова касаются его лба. На этот раз прикосновение было почти нежным.
И пустота вернулась. Она нахлынула, как волна, смывая боль, воспоминания, саму его личность. На этот раз процесс был быстрым и окончательным. Он чувствовал, как его сознание гаснет, как его «я» растворяется в ничто.
Он упал на колени, а потом навзничь в снег. Его глаза, еще открытые, смотрели в небо, но в них не было ничего. Ни мысли, ни осознания. Лишь пустота.
Существо постояло над ним еще несколько минут. Потом оно повернулось и медленно зашагало прочь, растворяясь в тайге, став ее частью, как и все в этом месте.
А на поляне осталась лежать лишь темная фигура в снегу. Еще одна тень. Безмолвная и пустая. Навсегда.