Эфир прошел, и Голем лежал на голой конопляной циновке.
Его путешествие достигло кульминации, как это и всегда бывало, с волнами эйфории и всепоглощающим чувством духовной связи со всем сущим. Принятие Эфира было не сексуальным оргазмом, а набегающей волной мистического блаженства, которая открывала врата, позволяющие заглянуть в Реальность, как она есть на самом деле.
Подобные мистические путешествия часто высмеивались как бредовые фантазии, но тем, кто видел Истину, не нужны были ограниченные умы. Голем знал по опыту, что вселенная гораздо сложнее и прекраснее, чем большинство могло постичь. Модерны все еще не могли принять Истину, которую Античные постигали интуитивно… Человеческое тело было не более чем временным вместилищем для переживания этого земного мира.
Он вынул из своего рта перфорированный кляп-шар и встал, один, в темноте своего святилища. В отсутствие света он подошел к дальней стене и преклонил колени на подушке перед алтарем, который он сам создал.
На ощупь в темноте, он нашел коробку спичек и зажег одну, осветив три восковые свечи, которые расставил на столе в ложе из сушеных цветов.
По мере того, как мерцающий свет свечей становился ярче, перед ним на стене проявилась фотография.
Он с любовью улыбнулся ее лицу.
“Ты меня не знаешь, но я здесь, чтобы избавить тебя от зла”.
Силы тьмы, угрожающие ей, были могущественны и имели исключительный размах. Сейчас она была уязвимее, чем когда-либо, особенно потому, что была отвлечена.
“Она нашла любовь”.
“Или так она думает…”
Голема охватила тошнота при мысли, что она отдает свое тело кому-то столь недостойному.
“Он не понимает тебя так, как я”.
“Никто не понимает”.
Иногда, когда она лежала в постели, переплетясь с новым возлюбленным здесь, в Праге, Голем позволял себе наблюдать… гостем в ее разуме, смотрящим молча, отчаянно желая крикнуть ей в ухо: “Он не тот, кем кажется!”
Но Голем оставался молчалив… мыслью в тенях.
“Она никогда не должна узнать, что я здесь”.