Пятилетний Тимур сидел на диване, уткнувшись в планшет — очередная серия про динозавров, двадцать минут, как разрешила мама. Валерия следила за временем строго: полчаса в день, не больше. Прочитала все статьи педиатров, изучила рекомендации ВОЗ, даже таймер завела.
Свекровь Антонина Васильевна зашла из кухни с чаем — и замерла. Внук, ее кровиночка, сидит, уставившись в этот чертов светящийся экран. Глаза не моргают, рот приоткрыт.
Она шагнула к дивану и выхватила планшет из детских рук. Тимур даже не сразу понял, что произошло — динозавры исчезли посреди предложения.
— Это яд для мозга! — Антонина Васильевна прижала планшет к груди, как улику преступления. — Валя, ты что творишь?!
Валерия поднялась с кресла, стараясь сохранить спокойствие:
— Антонина Васильевна, тридцать минут в день — это норма. Все педиатры говорят...
— Какая норма?! Какие педиатры?! — свекровь побагровела. — В мое время дети во дворе играли! В казаки-разбойники, в прятки! А не пялились в эти... — она брезгливо посмотрела на планшет, — ...штуки!
Тимур сидел с вытянутым лицом, не понимая, почему бабушка отобрала мультик. Он же ничего плохого не делал. Мама разрешила.
— Ваше время было другим, — Валерия говорила медленно, как объясняют очевидные вещи. — Сейчас технологии — часть жизни. Я контролирую, что он смотрит, сколько времени...
— Контролируешь! — Антонина расхохоталась. — Он у тебя к шести годам очкариком станет! Мозги отупеют от этих картинок! Вырастет дебилом!
— Не говорите так при ребенке! — Валерия уже не сдерживалась. — И верните планшет. Он не досмотрел.
— Не верну, — свекровь развернулась и ушла в свою комнату. Хлопнула дверью.
Тимур заплакал — тихо, обиженно. Он не понял, что случилось. Почему бабушка злится на динозавров? Почему мама кричит?
На следующий день Валерия обнаружила, что планшет исчез. Искала час — на полках, в шкафах, под кроватью. Нашла в кладовке, за банками с вареньем. Антонина Васильевна спрятала его методично, с расчетом.
— Вы специально?! — Валерия ворвалась на кухню, где свекровь чистила картошку.
— Специально, — та даже не подняла глаз. — И буду прятать каждый раз. Я его бабушка, я имею право защищать внука от вреда. Раз ты этого не понимаешь — буду я.
— Это не ваше решение!
— Я его растила, пока ты на работе пропадала, — Антонина Васильевна положила нож, повернулась. — Я ему кашу варю, гуляю с ним, сказки читаю. А ты приходишь — и сразу планшет суешь, лишь бы отвязаться.
Валерия сжала кулаки. Хотела крикнуть, что это ложь, что она прекрасная мать, что полчаса мультиков — не преступление. Но свекровь уже вернулась к картошке, показывая разговор законченным.
Подписывайтесь на Telegram скоро там будет много интересного!
Вечером Тимур спросил:
— Мам, а почему баба Тоня злая? Она больше не любит меня?
Валерия обняла сына, не зная, что ответить. Как объяснить пятилетнему ребенку, что бабушка любит его так сильно, что готова превратить дом в поле боя?
Антонина Васильевна лежала в своей комнате и смотрела в потолок. Она вырастила двоих детей без всяких планшетов — и выросли нормальными людьми. Играли во дворе до темноты, читали книги, мастерили что-то руками. А сейчас что? Дети — зомби с мертвыми глазами, пялящиеся в экраны.
— Я не дам его калечить, — прошептала она в темноту.
И это было не злобой, не упрямством. Это была ее версия любви — защитить внука от мира, который она не понимала и не принимала. Даже если это означало войну с собственной невесткой. Даже если внук плакал и не понимал, почему бабушка забирает динозавров.
Планшет она спрятала еще глубже — на антресоли, за старыми одеялами. И собиралась стоять на своем до конца. Потому что в ее картине мира уступить — значило предать. Предать внука, предать его будущее, предать память о том времени, когда дети росли правильно.
Утром Валерия попыталась поговорить спокойно. Села напротив свекрови за кухонным столом, налила обеим чаю.
— Антонина Васильевна, давайте найдем компромисс. Я понимаю ваши опасения...
— Не понимаешь, — отрезала свекровь. — Ты выросла уже в другое время. Не видела, какими были дети раньше. Живые, любознательные, с горящими глазами. А сейчас? Сидят как овощи перед экранами.
— Но мир изменился. Технологии — это реальность. Тимуру придется жить в этом мире.
— Успеет еще. В пять лет ребенку нужны кубики, машинки, пластилин. Руками что-то делать, а не тыкать в стекляшку.
— Он и это делает. Мы рисуем, лепим, конструктор собираем. Но и мультики — это тоже часть детства. Современного детства.
Антонина Васильевна покачала головой:
— Современного. Искалеченного. Знаешь, сколько детей сейчас в очках? А сколько с нарушениями речи? Все из-за ваших гаджетов.
— Это не доказано научно...
— А мне наука не нужна! Я своими глазами вижу. Соседский мальчик — семь лет, очки как у профессора. Все детство в телефоне просидел. Внучка подруги — десять лет, горбатая как старушка. Спина от планшета искривилась. Это тебе наука?
Валерия устало потерла виски. Спорить было бесполезно. Свекровь оперировала частными случаями, эмоциями, воспоминаниями о прошлом. Никакие аргументы не работали против железобетонной уверенности: раньше было лучше.
— Хорошо, — сказала она наконец. — А что вы предлагаете? Совсем запретить?
— Да! — Антонина Васильевна даже обрадовалась. — Выбросить эту дрянь! Пусть книжки читает, во дворе играет, в кружки ходит. Нормальное детство, а не суррогат.
— Во дворе сейчас никто не играет. Все дети либо в садике, либо дома.
— Вот именно! Потому что родители им планшеты суют!
Замкнутый круг. Валерия поняла, что разговор зашел в тупик. Встала, пошла к выходу из кухни, но обернулась:
— Верните планшет, Антонина Васильевна. Это наша с мужем собственность. И решения по воспитанию Тимура принимаем мы, а не вы.
— Посмотрим, — свекровь отвернулась к окну.