От тревожных поездок в гражданскую войну до «Персидских мотивов» и встречи с Шаганэ — как Юг покорил сердце русского гения.
Когда мы говорим «Есенин и Кавказ», на ум сразу приходят лиричные «Персидские мотивы» и нежное «Шаганэ ты моя, Шаганэ…». Но за этими строками — годы путешествий, полных опасностей, творческих открытий и личных драм. В честь 130-летнего юбилея поэта рассказываем вам о том, как Кавказ стал для Есенина не просто курортом, а местом, где поэт спасался, творил и искал утешения.
«На каждой станции поезд стоял по два-три часа. Не хватало топлива, а потом еще и документы проверяли так дотошно, что уставали и пассажиры, и сами проверяющие»
Вспоминал Анатолий Мариенгоф о первой поездке 1919 года. Для русской литературы Кавказ с пушкинских времен был территорией романтического побега, но Есенин открыл его как пространство экзистенциального вызова и творческого преображения.
Первая поездка: В вихре гражданской войны
Первое знакомство с Кавказом совпало с апогеем Гражданской войны. Поездка носила характер не творческой командировки, а вынужденного странствия в условиях транспортного коллапса.
Перемещение по железной дороге было сопряжено с многодневными задержками. Есенин, вспыльчивый и нетерпеливый, не мог смириться с бесконечными проверками:
«— Это издевательство когда-нибудь закончится? Сколько можно мучить людей вашими проверками?
— Так ведь война идет, молодой человек. Кругом неразбериха. Будьте терпеливы».
Целью был Баку, но город оказался ареной боев. «Надо уезжать поскорее, а не то и нас "пригвоздят" к стене своими пулями мусаватисты», — предупредил Мариенгоф. Возвращение в Дербент и неожиданное пристанище у Като, старшей сестры Шаганэ Тальян, стали символическим предвосхищением будущей кавказской судьбы поэта.
Второй заезд: Рождение «Сорокоуста»
Вторая поездка кардинально отличалась по условиям — специальный вагон, предоставленный сотрудником НКПС, — но именно в этом путешествии произошел ключевой творческий прорыв.
«В купе все были спокойны. Есенин читал флоберовскую "Мадам Бовари"... И вдруг в хвосте поезда пассажиры весело загалдели... По степи вперегонки с нашим поездом перед паровозом бежал обалдевший рыжий тоненький жеребенок».
Наблюдение за этим состязанием стало визуальной метафорой исторического сдвига. Через два дня родился «Сорокоуст» — философское осмысление модернизации как трагедии:
«Видели ли вы,
Как бежит по степям,
В туманах озерных кроясь,
Железной ноздрёй храпя,
На лапах чугунных поезд?»
Сергей Городецкий записал в дневнике:
«После возвращения с Кавказа Есенин на сцене Политехнического музея прочитал свой "Сорокоуст". Зал кричал: "Еще раз прочитай, еще раз..."»
Третий визит: Побег от Дункан
Визит 1923 года имел иную мотивацию — это был побег от отношений с Айседорой Дункан. «Она добрая женщина, но раздражает. Липнет, как патока», — жаловался Есенин друзьям.
Приглашение от литератора Арсения Авраамова в Темир-Хан-Шуру стало формальным предлогом для отъезда. Но Дункан, не желая отпускать мужа, примчалась за ним на автомобиле.
«Есенин буквально заскрипел зубами, возмущенно бросил…: – Зачем ты привез Айседору? Я не желаю ее видеть…»
Этот побег стал для поэта попыткой вырваться не только из личных уз, но и найти новое дыхание для творчества.
Золотой век: Баку, «Баллада о двадцати шести» и мечты о Персии
Этот этап стал наиболее продуктивным. Работа в газете «Бакинский рабочий» позволила Есенину активно включиться в местную интеллектуальную среду.
Редактор Петр Чагин вспоминал: «Я вооружил его материалами и запер в моем редакторском кабинете. Под утро... стихи "Баллада о двадцати шести" на столе». Созданная буквально за ночь, баллада стала примером тонкого вписывания в идеологический контекст без потери художественности:
«Пой, поэт, песню,
...26 их было,
26...
Их могилы пескам
Не занесть».
Знакомство с Василием Чагиным, работавшим в Тегеране, породило интерес к Персии. Однако, столкнувшись с бюрократическими препонами, поэт перенес образ «желанного Востока» на кавказскую почву.
«— Хватит! Когда в Европу и Америку ездил, намучился с этими документами. Здесь, на Кавказе, тоже почти как в Персии».
Так родились «Персидские мотивы» — блестящий пример творческой мифологизации.
Батуми: История любви и «Шаганэ ты моя, Шаганэ…»
Из Баку поэт перебрался в Батуми, где и состоялась судьбоносная встреча с армянской учительницей Шаганэ Тальян. Он приходил к ней каждый день, провожал из школы и однажды прокатил на тройке в редкий для Батуми снежный день.
«На полдороге он извинился, попросил разрешения сесть на козлы: гнал коня, смеялся, веселясь, как ребенок…»
Эта трогательная дружба и вдохновила на одно из самых музыкальных и светлых стихотворений в его творчестве.
«Шаганэ ты моя, Шаганэ!
Потому что я с Севера что ли,
Я готов рассказать тебе поле,
Про волнистую рожь при луне...»
Тбилиси: «Окрос пули» — Золотая монета
Завершающий аккорд кавказского периода — пребывание в Тифлисе. Здесь Есенин нашел не только творческое признание, но и глубокую личную дружбу с поэтом Тицианом Табидзе.
Жена Табидзе Нина вспоминала:
«Моя трехлетняя дочурка, увидев его — с волосами спелой ржи, как бы обсыпанного золотой пылью, воскликнула: "Окрос пули!" ("Золотая монета"). Видно было, что ему это нравилось. И играя с моей девочкой, он всё заставлял ее повторять: «Окрос пули»».
Это прозвище метафорически закрепило образ Есенина в грузинском культурном пространстве.
Сотрудник газеты «Заря Востока» Николай Вержбицкий отмечал: «Есенин в редакции был всеобщим любимцем. Мы гордились тем, что он вошел в наш коллектив. И сам поэт отдыхал буквально душой».
Так Кавказ стал для Есенина тем местом, где он мог «отдыхать буквально душой». Он подарил ему сотни стихов, цикл «Персидские мотивы», дружбу с удивительными людьми и ту самую «атмосферу огромного человеческого добра», которой поэту так не хватало в шумной Москве. Это была не командировка, а настоящая творческая и человеческая одиссея.